Баланс

— А как же анализ крови? — перебил Антон. — Я серьезно. Может, у меня гемоглобин низкий. Или билирубин повышен. Кто мне даст полную цену за бракованную кровь?

Шептун снова замер. На этот раз пауза была долгой. Такой долгой, что Антон успел посчитать пульсирующие лианы на стене (три штуки, разного диаметра, пульсация несинхронная) и заметить, что одна из них подползла ближе.

— Ты прав, — сказал наконец Вербовщик. — Анализ можно сделать. В Медицинском Блоке на Рынке. Стоит десять единиц. Проверяют качество, выдают сертификат.

— Десять единиц — это два зуба?

— Или два пальца.

— А анализ крови из пальца стоит два пальца? — Антон хмыкнул. — Логично. Парадоксально, но логично.

— Ты тратишь мое время, — прошипел Шептун. — Правило третье. Фракции. Их три. Культ Слепого Света, Гильдия Мясников, Свободные Фермеры. Культисты — психи. Они верят, что луна — это глаз мертвого бога, и если выколоть себе глаза, можно увидеть истину. Не спорь с ними. Они любят спорить. И выкалывать глаза. Оппонентам.

— А если я уже ношу очки? Это считается?

— Им плевать. Они выколют глаза вместе с очками. — Шептун загнул четвертый палец. — Гильдия Мясников. Разделывают все, что движется. И то, что не движется, тоже. Поставляют Биомассу на Рынок. Если тебе нужно мясо — иди к ним. Если тебе нужно, чтобы из тебя не сделали мясо, — не лезь в их дела.

— Разумно.

— Свободные Фермеры. Выращивают гнилушки, разводят Светлячков в неволе, торгуют информацией. Скользкие типы. Врут. Но иногда у них можно купить карту Нижних Ярусов.

— А зачем мне Нижние Ярусы?

— А куда еще ты денешься? — Шептун загнул пятый палец. — Верхний ярус — трущобы и Инкубатор. Там живут новички и те, кто не смог выплатить долг. Средний ярус — Рынок и цеха Гильдии. Нижний ярус — элита. Те, кто выплатил долг. Или те, кто родился здесь и никогда не был человеком.

— Здесь рождаются?

— Размножаются. Почкованием, делением, спорами. Не спрашивай. Увидишь — поймешь. И пожалеешь.

Шептун загнул шестой палец — на правой руке их было три, столько же на левой, и Антон только сейчас заметил, что большие пальцы у него отсутствуют. Вместо них — культи, обтянутые рубцовой тканью, с вживленными металлическими штырями.

— Правило последнее. Самое важное. Не верь никому. Мне — в том числе. Я тебе вру прямо сейчас, но ты не знаешь, в чем именно. Может, про фракции. Может, про Светлячков. Может, про анализ крови. Догадаешься — молодец. Не догадаешься — Биомасса.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Антон. — Если врете, зачем признаваться во лжи?

— Потому что честность — лучший способ обмана, — прошипел Шептун. — Теперь ты будешь сомневаться в каждом моем слове. И пропустишь настоящую ложь. Ту, которую я не афиширую.

Антон потер переносицу. Голова болела уже не от абстрактного раздражения, а вполне конкретно — в висках пульсировало, и перед глазами плавали пятна. Обезвоживание, догадался он. Или реакция на местную атмосферу. Или просто похмелье от вчерашнего пива, наложившееся на портал в кишках ксерокса.

— Вода, — сказал он. — Где взять воду?

— Рынок. Три единицы за литр.

— Три зуба за литр воды?

— Очищенной. Из лужи — бесплатно. Но из лужи пьют только те, кто хочет, чтобы у них в животе завелись Плакальщики.

— Кто?

— Плакальщики. Паразиты. Вылупляются в желудке, прогрызают стенки, выбираются наружу через рот. При этом хозяин плачет. Слезные протоки Плакальщики съедают в первую очередь. — Шептун издал свой кашляющий смех. — Шутка. Не в первую. В третью. Сначала они съедают голосовые связки. Чтобы не орал.

Антон сглотнул. В горле действительно пересохло.

— Еще вопросы? — Шептун выпрямился, и его суставы хрустнули — не как человеческие, а как ветки, которые ломают через колено: с хрустом и влажным чавканьем разрываемых волокон.

— Один. Как отсюда выбраться? Назад. В мой мир.

Шептун молчал долго. Очень долго. Свет гнилушек в банке у Антона дрогнул и пошел рябью. Лианы на стене замерли. Даже далекий вой, который теперь звучал постоянно, как фон, как гул серверов в дата-центре, на секунду стих.

— Никак, — сказал Вербовщик.

— Совсем?

— Совсем. Портал открывается в одну сторону. Ты — здесь. Навсегда. Привыкай.

Он развернулся и зашагал прочь. Его вывернутые в коленях ноги ступали по мху бесшумно, и только гофрированная шея издавала тихий свист при каждом шаге — как воздух из проколотой шины.

— Постойте! — крикнул Антон. — А Михал Палыч? У меня совещание через два часа!

Шептун не обернулся.

— Твой Михал Палыч — теперь пыль в Верхнем мире. Ксерокс сжирает не только тело. Он сжирает саму вероятность твоего существования. Тебя там никогда не было. Отчет Б-26 доделает кто-то другой.

И он исчез в темноте. Только свист шеи-шланга еще несколько секунд висел в воздухе, затухая, как сигнал потерянной радиостанции.

Антон остался один. Банка с гнилушками. Нож с ржавым лезвием. Карта на коже. Долг в пятьсот единиц. И информация, которая ничего не решала, только добавляла новых вопросов.

Он сел на обломок бетона, достал карту и развернул ее. Синие линии топологии пульсировали, меняя очертания. Улицы двигались. Здания дышали. В центре карты, там, где должно было быть «Вы здесь», пульсировала алая точка.

— Ладно, — сказал Антон вслух. — Допустим, я здесь. Допустим, это не сон и не галлюцинация. Допустим, я действительно в альтернативном измерении, где валюта — зубы, а солнце — дохлая луна.

Он потер виски. Голова гудела.

— Тогда первоочередные задачи. Первое: вода. Второе: еда. Третье: ночлег. Четвертое: источник дохода для выплаты долга. Пятое: выяснить, есть ли здесь сигареты.

Он встал, повесил банку с гнилушками на пояс (ремень выдержал, и на том спасибо), сунул нож за пазуху и зашагал в ту сторону, куда, по версии карты, вела дорога на Рынок Спящих.

Дорога оказалась не дорогой, а тоннелем. Вход в него зиял в основании бетонной коробки, как разорванная рана, и оттуда тянуло сквозняком — влажным, теплым, пахнущим дрожжами и мочой. Антон остановился на пороге, вглядываясь в темноту. Гнилушки в банке давали свет на пару шагов вперед, не больше. Дальше была чернота — густая, почти материальная, как кисель.

— Там кто-нибудь есть? — спросил он в тоннель.

Тоннель не ответил. Только где-то в глубине что-то капнуло — тяжелая, вязкая капля, шлепнувшаяся на бетон с отчетливым звуком.

Антон вздохнул. Шагнул внутрь.

Капля попала ему на плечо. Он задрал голову.

С потолка тоннеля свисали коконы. Десятки коконов — серые, ребристые, похожие на огромные куколки бабочек, только размером с человеческий торс. Они слабо мерцали изнутри алым, и в одном из них, прямо над Антоном, зияла дыра. Из дыры сочилась густая жидкость, пахнущая аммиаком и сладким, как сироп от кашля.

Антон отступил в сторону. Вытер плечо рукавом. Ткань зашипела, пошла пузырями.

— Кислота, — констатировал он. — Ну конечно. Куда ж без кислоты.

И зашагал дальше, стараясь держаться середины тоннеля, где потолок был выше, а коконы попадались реже. Банка с гнилушками раскачивалась на поясе, отбрасывая пляшущие тени на стены. Тени шевелились. Антон не сразу понял — стены действительно шевелились. Бетон был покрыт слоем чего-то органического, похожего на мох, только этот мох сокращался и разжимался, как диафрагма, и от него исходило низкочастотное гудение — на грани слышимости, как от трансформаторной будки.

— Тоннель живой, — пробормотал Антон. — Прекрасно. Просто прекрасно.

Он шел минут двадцать — если верить «Касио», которые каким-то чудом еще работали и даже не сбились с ритма. Тоннель поворачивал, раздваивался, сливался снова. Антон сверялся с картой на каждом повороте, подсвечивая ее гнилушками. Карта врала: линия тоннеля на ней постоянно смещалась, как будто тоннель двигался. Но направление Антон держал примерно верное.

А потом тоннель кончился.

Он вышел на открытое пространство — и замер, забыв закрыть рот.

Рынок Спящих простирался перед ним. Огромная площадь, залитая призрачным светом сотен гнилушечных фонарей. Фонари висели на шестах, воткнутых в землю, и земля эта была не бетоном и не мхом, а чем-то вроде утрамбованной костяной крошки — белесой, хрустящей под ногами, с вкраплениями зубов. Палатки, лотки, прилавки — все из подручных материалов: ребра вместо каркасов, выделанная кожа вместо тентов, хитиновые пластины вместо прилавков. Толпа — десятки, может, сотни существ, большинство гуманоидных, но с такими вариациями, что Антон вспомнил энциклопедию врожденных уродств, которую случайно открыл в школьной библиотеке и потом неделю не мог спать.

Здесь были люди с лишними конечностями. С отсутствующими. С глазами на стебельках и ртами на животе. Были существа, которых людьми уже не назвать — многорукие, многоногие, покрытые хитином или чешуей, с жвалами и клешнями. Были и такие, кто выглядел почти нормально, но от этого становилось только страшнее — потому что «нормально» в этом месте означало «опытный хищник».

Запахи смешивались в такой коктейль, что Антон задышал через рот — и тут же пожалел, потому что на языке осел вкус горелого жира, специй, гниющей плоти и чего-то цветочного, приторного, как духи проститутки.

Звуки: крики торговцев, скрежет точильных кругов, влажные шлепки разделываемых туш, смех (человеческий и не очень), плач (где-то в стороне), низкочастотный гул, который здесь был громче, — он шел от земли, от стен, от неба-легкого.

— Рынок Спящих, — прошептал Антон. — Почему «Спящих»?

— Потому что все спят, — раздалось над ухом.

Он дернулся, схватился за нож. Рядом стояло существо — гуманоидное, женского рода, если судить по двум парам молочных желез, обтянутых кожаным корсетом. Лицо — человеческое, но с вертикальными зрачками и без губ. Зубы — все как один острые, подпиленные. На плече у нее висела сумка из мошонки какого-то крупного животного, а в руках она держала поднос с рядами склянок.

— Спят, — повторила она. — Все мы. Спим и видим сны. Только сны — вот это вот. — Она обвела рукой площадь. — А настоящее пробуждение — оно там. — Она ткнула пальцем вверх, в кровавую луну. — Только до него никто не доживает.

— Поэтично, — сказал Антон. — Вы торгуете?

— А ты догадливый. — Она ухмыльнулась, обнажая десны. — Сыворотка правды. Слезы Плакальщика. Жир Светлячка. Что интересует?

— Вода. И информация.

— Вода — три единицы. Информация — от десяти, смотря какая.

— Информация о том, где взять работу.

Торговка засмеялась. Смех у нее был булькающий, как у Шептуна, но выше тоном, истеричнее.

— Работу? — Она подалась вперед, и Антон уловил запах из ее рта — гнилостный, с примесью аммиака. — Работу, милок, здесь найти легче, чем воду. Только платят за нее не деньгами. А Биомассой. И увольняют — тоже Биомассой. Вон, видишь шатер с вывеской в виде ребра?

Антон посмотрел в указанную сторону. Шатер выделялся среди прочих — выше, шире, с куполом из сшитых человеческих кож. Над входом висела конструкция из реберных костей, образующая подобие буквы «М».

— «М»? — переспросил Антон. — Как «Макдоналдс»?

— Как Мясники, — поправила торговка. — Гильдия Мясников. Они всегда ищут руки. Буквально. Ты отработаешь смену — получишь паек. Не справишься — пополнишь прилавок.

— В каком смысле — пополнишь?

— В прямом. — Торговка подмигнула вертикальным зрачком. — Их конвейер не простаивает. Никогда.

И она зашагала прочь, покачивая бедрами и выкрикивая речитативом: «Слезы! Слезы Плакальщика! Свежие, первой выгонки! Добавь в суп — узнаешь, кто тебя предаст!»

Антон проводил ее взглядом, поправил бирку на шее (она нагрелась, теперь ощутимо жгла кожу) и зашагал к шатру с вывеской из ребер.

Работа. Ему нужна была работа. Он платил ипотеку двенадцать лет, он знал: работа — это то, что спасает от голода, холода и коллекторов. Даже если работа — разделка разумных существ. Даже если коллекторы — не люди с бейджиками, а твари с жвалами. Принцип тот же. Только проценты выше.

У входа в шатер стоял охранник. Два с половиной метра роста, четыре руки, две из которых держали тесаки, а еще две — просто болтались, заканчиваясь культями без кистей. Голова — человеческая, но без глаз. Вместо глаз — костяные пластины, приросшие к черепу. Он повернулся на звук шагов, и Антон понял, что охранник его чует — ноздри на изуродованном лице раздувались, втягивая воздух.

— Новичок, — пробасил охранник. Голос у него был низкий, как из бочки. — Пахнешь страхом и тонером. Что надо?

— Работа, — сказал Антон. — Я слышал, у вас открыта вакансия.

Охранник хмыкнул. Звук получился такой, будто в бочку упал камень.

— Вакансия, — повторил он. — Смешное слово. Ты кто по профессии?

— Бухгалтер.

Охранник замер. Костяные пластины на его лице дрогнули. Из ноздрей вырвался пар.

— Бухгалтер? — переспросил он. — Настоящий? С цифрами?

— С цифрами. С балансом. С двойной записью. С налоговой оптимизацией. С амортизацией основных средств. С отчетностью.

Охранник отступил на шаг. Потом еще на шаг. Потом развернулся и исчез в шатре, бросив через плечо:

— Жди здесь.

Антон ждал. Мимо шатра текла толпа: мутанты, торговцы, культисты в балахонах с капюшонами (из-под одного капюшона выглядывали пустые глазницы, из которых росла плесень). Кто-то толкнул его плечом, пробормотав ругательство на незнакомом языке — вязком, как смола. Кто-то попытался срезать его мешок с пояса, но Антон перехватил руку — тонкую, с шестью пальцами — и дернул в сторону.

— Еще раз, — сказал он, не поворачиваясь, — и я применю статью 158 УК РФ. Кража. До двух лет лишения свободы.

Воришка (мелкое существо, покрытое чешуей) замер, не понимая слов, но уловив интонацию. Интонация была холодной и обещала бюрократические неприятности. Воришка исчез в толпе.

Из шатра вышел охранник. За ним — еще одно существо. Гуманоидное, но облагороженное: костяная маска, как у Шептуна, но полированная, с гравировкой в виде спиралей; балахон, но из качественной кожи, с серебряными застежками; на поясе — не крючья, а планшет в хитиновом корпусе.

— Ты бухгалтер? — спросило существо. Голос — свистящий, но с модуляциями, почти человеческими.

— Антон. Тридцать лет. Стаж работы — восемь лет. Последнее место — ООО «ПромТехСнаб».

— Что такое «ООО»?

— Общество с ограниченной ответственностью.

Существо переглянулось с охранником. Охранник пожал плечами — всеми четырьмя.

— Ограниченная ответственность, — повторило существо. — Звучит как ересь. Но забавная. — Оно склонило голову набок. — Я — Прораб-3. Начальник цеха. Ты умеешь считать Биомассу?

— Я умею считать все, что имеет числовое выражение.

— Баланс свести можешь?

— Могу. Дебет слева, кредит справа. Актив равен пассиву. Если не сходится — ищи ошибку в первичке.

Прораб-3 издал звук, похожий на скрежет металла. Антон уже понял — это смех.

— Ты нам нужен, — сказал он. — У нас конвейер. Четыре линии. Двадцать три рабочих. Десять надсмотрщиков. Выход продукции — восемьсот единиц в цикл. Потери — тридцать единиц. Я не знаю, куда деваются тридцать единиц. Никто не знает. Если ты найдешь — получишь премию.

— В Биомассе?

— В Биомассе. И в повышении.

Антон задумался. Тридцать единиц из восьмисот — это четыре процента. Допустимая погрешность для пищевого производства. Но не для бухгалтера.

— Я посмотрю, — сказал он. — Мне нужен доступ к первичке. Накладные, акты приема-передачи, журналы учета. И кофе. У вас есть кофе?

— У нас есть кровь Светлячка. Бодрит.

— Сойдет. Ведите.

Прораб-3 развернулся и зашагал в шатер. Антон пошел следом, обходя охранника, который все еще принюхивался к нему всеми ноздрями.

Шатер внутри оказался втрое больше, чем снаружи. Пространство расширялось, уходило вниз, в землю, и Антон понял, что основная часть цеха — под Рынком. Они спускались по винтовой лестнице, вырубленной в кости (кость была желтоватой, пористой, и в ней что-то пульсировало). Воздух становился горячее, плотнее, запах гниющей плоти — гуще. К нему примешивался новый запах: горячего металла и формалина.

Конвейер он услышал раньше, чем увидел. Низкочастотный гул, как от трансформатора, и ритмичный скрежет — как будто сотня ножей одновременно точилась о камень.

А потом лестница кончилась, и Антон вышел в цех.

Потолок терялся в темноте. Стены были покрыты органической плиткой — чешуйчатой, влажной, с прожилками сосудов. Четыре линии конвейера тянулись через зал, и каждая состояла из сегментов хитина, сшитых сухожилиями. Сегменты двигались — не по кругу, а волнами перистальтики, как кишечник.

На конвейере лежали тела.

Человеческие, мутантские, неопознаваемые. Рабочие стояли вдоль линий — в кожаных фартуках, в масках из мочевых пузырей, с тесаками и крючьями в руках. Они вскрывали, разделывали, сортировали. Кровь стекала в желоба на полу, и желоба уносили ее куда-то в темноту, к огромным чанам, которые булькали и парили.

Надсмотрщики прохаживались между линиями. У них были длинные, гибкие плети, свитые из кишок, и глаза, вживленные в затылки, — чтобы видеть все и сразу.

Запах здесь был такой, что Антон, несмотря на весь свой цинизм, закашлялся. Глаза заслезились. Он вытер их рукавом и тут же пожалел — ткань пропиталась какой-то взвесью из воздуха, и теперь веки жгло.

— Твой стол, — сказал Прораб-3, указывая на закуток в углу.

В закутке стоял стол. Не из кости — из ржавого металла, почти как в его старом офисе. На столе лежали кипы бумаг. Ну, почти бумаг — листы из прессованной плоти, исписанные светящимися чернилами. И счеты. Настоящие костяные счеты, с бусинами из позвонков.

Антон сел за стол. Положил руки на столешницу. Вдохнул. Выдохнул.

— Я на работе, — сказал он вслух. — Это просто новая работа. С новыми вводными. С новым коллективом. С новыми задачами.

Он взял первый лист из стопки. Пробежался глазами. Цифры. Даты. Подписи. Баланс не сходился уже на второй строке.

— Ну конечно, — пробормотал он. — У них тут даже первичка не сходится. А я-то надеялся на цивилизацию.

Он достал уголек (Шептун забыл его забрать, или не забыл, а оставил специально — теперь Антон сомневался во всем) и принялся за работу. Пересчитывал. Сверял. Выводил поправки. Вокруг ревел конвейер, хрустели кости, чавкала плоть. Антон не замечал. Он был в потоке. В том самом бухгалтерском потоке, когда мир сужается до строк и цифр, и ничто другое не существует.

Через час он встал, размял шею и подошел к Прорабу-3.

— Я нашел, — сказал он.

— Что?

— Ваши тридцать единиц. Вот здесь. — Он ткнул в лист. — Двойная запись. Одна и та же партия проведена дважды: как «субпродукты категории Б» и как «биоотходы». Разница в учете — тридцать единиц. Это не воровство. Это ошибка в классификации.

Прораб-3 уставился на лист. Его костяная маска не выражала эмоций, но пальцы, державшие лист, подрагивали.

— Ошибка, — повторил он. — Не воровство?

— Нет. Просто кто-то перепутал классификатор.

Прораб-3 повернулся к надсмотрщику, который стоял рядом и нервно поглаживал плеть из кишок.

— Слышал? — сказал он. — Не воровство. Ошибка.

— Ошибка, — эхом отозвался надсмотрщик. — Да. Ошибка. Я же говорил. Я не ворую.

— Ты уволен, — сказал Прораб-3. — За ошибку.

Надсмотрщик открыл рот, чтобы возразить, но не успел. Плеть в его руках дернулась сама собой, обвилась вокруг шеи хозяина и сжалась. Хрустнули позвоночные диски. Надсмотрщик рухнул на пол, все еще сжимая орудие собственной казни.

Антон смотрел на это молча. Внутри что-то сжалось и тут же разжалось — рефлекторно, как зрачок при смене освещения. Он уже понял: здесь так увольняют.

— Ты принят, — сказал Прораб-3. — Испытательный срок — три цикла. Оплата — двадцать единиц в цикл. Премия за найденную недостачу — десять единиц. Сейчас. — Он вытащил из поясной сумки колбу с зубами и отсчитал десять штук. — Держи.

Антон взял колбу. Зубы брякнули о стекло. Один был с пломбой.

— Это не мой, — сказал он.

— Это ничей, — ответил Прораб-3. — Здесь все — ничье. Привыкай.

И он ушел, оставив Антона стоять над телом надсмотрщика с колбой зубов в одной руке и угольком в другой.

Антон посмотрел на колбу. На тело. На конвейер, который продолжал ползти, перемалывая чью-то плоть.

— Ипотека, — сказал он тихо. — Вот ради чего я это делаю. Ипотека и сигареты.

И пошел обратно к столу. Работать. Потому что теперь у него была работа. И долг. И три цикла на первый взнос.

Тело надсмотрщика уже убирали двое молчаливых рабочих. Они подхватили его за руки и за ноги и потащили к конвейеру. Потому что отходов здесь не было. Совсем.