"Передайте им"

Отказ

Дамир не был похож на прежних просителей — не плакал, не мялся у калитки, не искал поддержки. Вошёл уверенно, по-деловому, будто пришёл не к мистическому порталу, а на деловую встречу, где нужно решить вопрос и уехать.

— Мне нужно только подтверждение, — сказал он, едва усевшись за стол. — Был ли это несчастный случай или нет. Отец мой под завалом погиб, два года назад, на объекте в городе. Следствие закрыли быстро, написали — нарушение техники безопасности самим отцом, халатность, мол, сам виноват. А я точно знаю — он никогда касок не снимал, никогда с техникой безопасности не шутил, двадцать лет в строительстве, ни одного нарушения. Мне нужно, чтобы он сам сказал: виноват прораб, Косенко его фамилия, он тогда сроки гнал, людей заставлял без страховки работать.

В его голосе не было горя — вернее, горе там, безусловно, жило, но было запечатано под чем-то более твёрдым, холодным, расчётливым.

Геннадий переглянулся со мной, и я поняла: он тоже почувствовал то же самое, что и я — некую несостыковку между тем, что Дамир говорил вслух, и тем, что, кажется, стояло за этими словами.

— А зачем вам подтверждение, Дамир? — спросила я осторожно. — Вы собираетесь снова открывать дело? Нанимать адвоката?

Он посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом.

— Дело уже закрыто. Два года прошло, сроки давности на такое — максимум три, да и доказательств у меня нет, одни подозрения. Адвокат мне тут не поможет.

— Тогда что вы будете делать, если портал подтвердит? — спросил Геннадий напрямую, и в вопросе этом звучала уже не праздное любопытство, а настоящая тревога.

Дамир помолчал, и в этой паузе было больше ответа, чем в любых словах.

— Это уже моё дело, — сказал он наконец, тихо, но твёрдо. — Вы мне только правду скажите. Остальное я сам решу.

В сарай мы пошли втроём — Геннадий настоял, несмотря на моё беспокойство: сказал, что не хочет оставлять меня один на один ни с просителем, в котором было что-то тревожное, ни с голосами, которые теперь слишком часто искали именно меня.

Дамир держался спокойно, почти равнодушно — ни страха, ни трепета, какие бывали у прежних наших гостей. Встал посреди сарая, скрестив руки на груди, будто ждал результата лабораторного анализа, а не встречи с умершим отцом.

— Расскажите ему, зачем вы здесь, — сказала я тихо. — Своими словами, вслух. Так лучше работает.

Он помолчал, потом заговорил — коротко, сухо, будто читал по бумаге:

— Пап, мне нужно знать. Косенко виноват или нет. Скажи только это.

Тишина, которая повисла после этих слов, была не такой, как обычно. Обычно тишина перед контактом была наполненной, тяжёлой, предвещающей — будто воздух собирался с силами, прежде чем открыться. Эта же тишина была другой: пустой, ровной, безо всякого намёка на присутствие.

Мы ждали пять минут. Десять.

Фонарь не мигал. Воздух не холодел. Запаха не было никакого — ни арбуза, ни чего-либо ещё, ни единой приметы, что портал вообще заметил нас.

— Ну? — спросил Дамир, и в голосе его впервые прорвалось что-то живое — нетерпение, раздражение. — Долго ещё?

— Может, нужно попробовать иначе, — начал было Геннадий, но я вдруг, совершенно неожиданно для себя самой, покачала головой.

Я вдруг поняла — не разумом, а каким-то новым, незнакомым прежде чутьём, которое, видимо, появилось у меня вместе с тем, что портал заговорил со мной напрямую, — что дело не в форме вопроса, не в технике контакта.

— Он молчит не потому что не слышит, — сказала я медленно, подбирая слова. — Он молчит, потому что не хочет отвечать. Вам, Дамир.

Дамир резко повернулся ко мне.

— Что значит — не хочет? Он мой отец. Ему что, всё равно, что со мной будет?

— Может, как раз наоборот, — сказала я. — Может, ему слишком не всё равно.

В ту же секунду я почувствовала — лёгким, мимолётным сквозняком по сознанию, едва различимым среди всего прочего, — знакомую фразу, которая в последнее время приходила уже не только по ночам, не только на кухне:

- Не говори ему моё имя.

Я вздрогнула. На этот раз фраза прозвучала иначе — не предупреждением лично мне, а будто эхом, отражением той же самой логики, которую я видела сейчас перед собой: иногда молчание — это не отказ, а защита. Отец Дамира молчал не потому, что ему было всё равно, а, возможно, потому, что он слишком хорошо понимал, к чему приведёт ответ — к мести, к новой смерти, к ещё одной потерянной жизни.

— Дамир, — сказала я тихо, — а что вы сделаете, если он скажет «да»?

Дамир молчал долго — слишком долго для человека, у которого в мыслях нет ничего, кроме законного желания знать правду. Я видела, как у него на скулах ходят желваки, как сжимаются и разжимаются кулаки, будто он вёл какой-то внутренний спор, прежде чем ответить.

— Я бы с ним поговорил, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С Косенко. По-мужски.

— По-мужски — это как? — тихо спросил Геннадий.

Дамир не ответил сразу, и в этой паузе было больше правды, чем в любом объяснении.

— Это уже не ваше дело, — повторил он, но на этот раз в голосе его звучала не прежняя холодная уверенность, а что-то более шаткое — будто сам вопрос, заданный вслух, впервые заставил его увидеть собственные намерения со стороны, не изнутри собственной обиды, а глазами постороннего человека.

— Дамир, — сказала я, — а если отец молчит именно поэтому? Потому что знает: стоит ему сказать «да» — и вы сделаете что-то, после чего он потеряет вас так же, как потерял себя тогда, под завалом. Только теперь уже не несчастный случай, а то, что вы сами выберете.

Он отвернулся, глядя в тёмный угол сарая — туда, откуда так и не пришло ни единого знака.

— Он всегда так, — сказал он вдруг тихо, другим голосом, почти детским. — Даже когда я дурака в школе валял, дрался, — молчал, не ругался сразу. Ждал, пока сам пойму. Говорил — сам дойдёшь, я тебе мозги вправлять не буду, за тебя жить не буду.

Он замолчал, и в этом молчании было уже не раздражение, а что-то похожее на узнавание — будто отцовское молчание из детства и отцовское молчание из темноты сарая вдруг соединились для него в одну и ту же, узнаваемую линию характера.

— Выходит, он и сейчас так, — сказал Дамир тихо. — Ждёт, пока сам дойду.

Мы вышли из сарая в тишине — никто не произнёс больше ни слова, пока не оказались снова на веранде, под обычным, нестрашным светом лампочки.

— Простите, что не помогли, — сказала я наконец.

Дамир покачал головой.

— Помогли, — сказал он глухо. — Просто не так, как я думал.

Он уехал в тот же вечер, ничего больше не попросив, ничего не пообещав. Мы так и не узнали, виновен ли на самом деле Косенко, и отправился ли Дамир искать его — или, может быть, отцовское молчание и вправду удержало его от того шага, после которого обратного пути уже не было бы.

Осколки памяти

Неделя после Дамира прошла тяжело — не внешне, внешне всё было как обычно, но где-то внутри, в самих основах нашей с Геннадием общей жизни, что-то тихо, незаметно продолжало трескаться.Я поняла это окончательно в четверг, когда мы собирались на день рождения к Люде, нашей общей давней подруге — той самой, на чьей свадьбе мы с Геннадием, собственно, и познакомились. Я искала платье в шкафу, а Геннадий, сидя на кровати, завязывал шнурки, и вдруг спросил, между делом, не поднимая головы:— А мы когда с ней познакомились, напомни? С Людой?Вопрос показался бы безобидным, если бы не прозвучавшая в нём пустота — будто он не просто забыл дату, а потерял саму форму воспоминания, контур события.— На её свадьбе, Гена, — сказала я медленно. — Там, где мы с тобой и познакомились. Ты правда не помнишь?Он поднял на меня взгляд, слегка испуганный собственной растерянностью.— Свадьба, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Да, точно. Прости, вылетело.Я промолчала, но внутри у меня всё сжалось — очередная трещина, на этот раз угрожающе близко подобравшаяся к тому самому дню, что был фундаментом всей нашей общей истории.А вечером, уже лёжа в постели, не в силах уснуть, я вдруг увидела его.Не во сне — я точно знаю, что не спала, лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, — а каким-то образом перед внутренним взором, резко, без предупреждения: силуэт мужчины, светлые волосы, улыбка, повёрнутая вполоборота, будто он оглядывался на меня через плечо, зовя куда-то за собой. Лица я толком не разглядела — только общее впечатление, ощущение чего-то родного и одновременно совершенно забытого, как забытый запах, который узнаёшь телом раньше, чем разумом.Видение держалось секунды три, не больше, а потом пропало так же резко, как и возникло, оставив после себя лишь частый, встревоженный стук сердца и необъяснимое, глубокое чувство утраты — будто я только что снова потеряла кого-то, кого даже не помнила, что находила.Я повернулась к Геннадию. Он уже спал, ровно дыша, ничего не заметив.Не говори ему моё имя.Фраза всплыла в памяти сама собой, привычным уже эхом — но в этот раз я, вопреки обыкновению, не связала её с видением. Два этих явления — голос и силуэт — существовали для меня пока порознь, как два разных, не пересекающихся беспокойства, два отдельных симптома неведомой болезни, причину которой я по-прежнему не могла назвать.Я закрыла глаза, пытаясь уснуть, и всё думала: сколько ещё таких трещин должно появиться, прежде чем я наконец пойму, что все они — об одном и том же человеке?У Люды собралось много народа— соседи, коллеги по работе, застолье с неизменным оливье и тостами, в которых с каждой рюмкой становилось всё меньше складности и всё больше душевности. Геннадий увлёкся разговором с мужем Людмилы о рыбалке, а меня она утащила на кухню — якобы помочь с тортом, хотя торт давно стоял нарезанный, и помощь явно была предлогом для чего-то другого.— Тамара, — сказала она, разливая чай, не глядя на меня, нарочито буднично, — а ты вообще вспоминаешь иногда? Марка?Я замерла с чашкой в руке.Имя — произнесённое вслух, легко, обыденно, будто речь шла о каком-то дальнем знакомом, — ударило меня с такой силой, что я едва не выронила чашку.— Кого? — переспросила я, хотя часть меня, та самая часть, что уже неделями жила в тревожном ожидании, прекрасно всё расслышала с первого раза.Люда наконец подняла на меня взгляд, и в нём была осторожность, будто она сама не до конца понимала, стоило ли заводить этот разговор.— Марка, — повторила она тише. — Ну, Тамарочка, я же знаю, ты просила никогда не упоминать. Пятнадцать лет молчим все, как сговорились. Просто у меня тут недавно... — она замялась, — сон был странный. Будто он мне что-то сказать хотел. Проснулась, а в ушах голос его стоит, представляешь? Глупость, наверное.В этот момент передо мной снова возникло видение — но теперь уже не размытое, не неопределённое, как ночью в постели, а резкое, внезапное, будто кто-то щёлкнул выключателем прямо у меня в голове: тот же светловолосый силуэт, но теперь не вполоборота, а анфас, и за его спиной — размытые, искажённые огни, мокрый асфальт, занос, скрежет металла.Я вскрикнула — коротко, непроизвольно, — и чашка всё-таки выскользнула у меня из рук, разбившись об пол кухни, точно так же, как разбилась тарелка в ту первую ночь, когда голос впервые обратился ко мне.— Тамара! — Люда бросилась ко мне, подхватывая под локоть. — Тебе плохо?Я стояла, глядя на осколки у своих ног, и чувствовала, как внутри, с оглушительным, почти физическим треском, сходятся воедино все разрозненные куски мозаики последних недель: голос на кухне, фотография на чердаке с замазанным именем,силуэт, зовущий меня через плечо, — и вот теперь, наконец, лицо, имя, авария, всё разом, без остатка.— Марк, — прошептала я одними губами, и в ту же секунду поняла: я произнесла это имя вслух, впервые за пятнадцать лет, в доме, полном людей, в двух комнатах от собственного мужа.Люда смотрела на меня испуганно, не понимая, что происходит, а я уже бежала мыслью дальше, туда, где за стенкой, в гостиной, Геннадий смеялся над чьей-то шуткой про рыбалку, совершенно не подозревая, что произнесённое мной слово могло запустить нечто непоправимое.