«Выхожу», – написала я ей.
«Окей, буду за тобой приглядывать, – моментально ответила мама. – Когда вернешься домой, напиши, что все в порядке».
Я вышла в предрассветный зимний холод.
Мы жили в высоком, покрытом белой штукатуркой доме с остроконечной крышей и мозаичными окнами, напоминающими стрекозиные крылья. Остатки ночной мглы все еще цеплялись за карнизы и собирались в лужицы под деревьями во дворе нашего дома. Мать-одиночка вряд ли могла бы позволить себе приобрести такое жилище на зарплату медсестры, но когда-то оно принадлежало родителям Кейт, которые погибли в автокатастрофе, когда она была беременна Грей. Бабушка и дедушка купили этот дом вскоре после свадьбы во время Второй мировой войны, когда цены на недвижимость в Лондоне рухнули из-за Блица[5 - Бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940-го по 10 мая 1941 года, часть битвы за Британию.]. Они тогда были подростками, немногим старше, чем я сейчас. Когда-то это было грандиозное строение, но со временем оно просело и обветшало.
На моей любимой старой фотографии, сделанной на нашей кухне где-то в 70-х, комната полна ленивого солнечного света, который в летние месяцы задерживается по нескольку часов, цепляясь за верхушки деревьев и создавая им золотые ореолы. Бабушка щурится в камеру. На ее коже – калейдоскоп мерцающих зеленых бликов от витража, который с тех самых пор разбит. Дедушка стоит, обняв ее, с сигарой во рту. Ремень поддерживает брюки высоко на талии. На носу круглые очки. Воздух кажется теплым и тронутым дымком. Бабушка с дедушкой улыбаются. Они такие довольные, такие расслабленные. И если не знать их историю, можно решить, что они счастливы.
Из четырех беременностей моей бабушки только одна, случившаяся в достаточно зрелом возрасте, завершилась рождением живого ребенка, моей матери Кейт. Комнаты этого дома, которые предназначались для детей, остались пустыми.
Они не дожили до момента рождения внучек. В каждой семье есть вещи, о которых не принято говорить вслух. Истории, которые ты знаешь, хоть и не помнишь, откуда. Память об ужасных трагедиях, которые отбрасывают длинные тени из поколения в поколение. Трое мертворожденных детей Аделаиды Ферлайдс были одной из таких историй.
Другая относится к тому, что случилось с нами, когда мне было семь.
Виви позвонила, прежде чем я успела дойти до конца улицы. Я ответила через беспроводные наушники. Мне не требуется смотреть на экран, чтобы узнать: на связи именно она.
– Привет, – сказала я. – Что-то ты рано проснулась. В Будапеште еще и двенадцати нет.
– Ха-ха-ха, – голос Виви звучал приглушенно, – что делаешь?
– Вышла на пробежку, как и каждое утро, знаешь ли.
Я повернула налево и побежала по тропинке мимо пустых спортивных площадок и высоких голых деревьев. Утро выдалось серым. Солнце медленно пробуждалось за пеленой облаков. Холод пронизывал кожу, выжигая слезы. Каждый удар сердца отдавал болью в ушах.
– Фу-у-у, – ответила Виви. И я услышала на заднем плане объявления о ближайших рейсах. – Зачем ты так себя истязаешь?
– Это полезно для сердечно-сосудистой системы. Ты что, в аэропорту?
– Прилетела ради сегодняшнего концерта. Помнишь о нем? Только что приземлилась в Лондоне.
– Не помню, потому что ты мне не говорила.
– Уверена, что говорила.
– Ничего подобного.
– Ну ладно. Я уже здесь, а Грей сегодня прилетает из Парижа на какую-то съемку. Мы хотим потусоваться в Камдене[6 - * Район на северо-западе Лондона.] до концерта. Заеду за тобой, как только выберусь из этого проклятого аэропорта.
– Виви, сегодня учебный день.
– Ты все еще посещаешь это отвратительное заведение? Повиси минутку, мне нужно пройти таможенный контроль.
Мой привычный маршрут вел через зеленые поля Голдерс Хилл Парк. Трава была усыпана бледно-желтыми нарциссами и бело-фиолетовыми крокусами, напоминающими конфетти. Зима выдалась мягкой, и весна ворвалась в город в середине февраля.
Шли минуты. Под шум аэропорта в трубке я пробежала вдоль западной границы Хампстед-Хит, свернула в парк и миновала побеленное каменное здание Кенвуд-хаус[7 - Резиденция Уильяма Мюррэя, первого графа Мэнсфилда, расположенная в лондонском районе Хампстед. В настоящий момент общественный художественный музей.], углубляясь в заросли вереска, местами такие плотные, зеленые и старые, что начинаешь сомневаться, действительно ли ты все еще в Лондоне. Меня тянуло к тихим уголкам, где тропинки были грязными, а густорастущие деревья, сплетаясь ветвями, образовывали арки. Вскоре на них вновь появятся листья, но этим утром я бежала под голыми ветвями. С двух сторон дорожку окаймляли ковры опавших листьев. Воздух здесь стоял затхлый, пропитанный сыростью. Из-за недавнего дождя было слякотно, и при каждом шаге грязь попадала на мои икры. Солнце уже поднималось, но ранний утренний свет словно был окрашен капелькой чернил, из-за чего тени казались глубокими и таящими в себе неведомую опасность.
В трубке вновь зазвучал голос сестры:
– Ты еще здесь?
– Да, – ответила я, – к большому сожалению. Твоя манера общаться по телефону просто ужасна.
– Как я уже говорила, в школе ужасно скучно, зато со мной невероятно интересно. Требую, чтобы ты сегодня прогуляла занятия ради общения со мной.
– Я не могу…
– Не заставляй меня звонить в администрацию. Я скажу им, что тебе нужно сдать тест на ЗППП, так что ты не придешь.
– Ты не посмеешь…
– Вот и договорились. До скорого.
– Виви…
Едва она отключилась, как откуда-то из низкорослых кустарников прямо мне в лицо бросился голубь. Я взвизгнула и упала на спину прямо в грязь, инстинктивно защищая руками голову, хотя птица в тот же миг упорхнула. И вдруг… я уловила вдалеке на дорожке какое-то движение. За деревьями и высокой травой с трудом можно было различить фигуру мужчины. Бледный и без рубашки, несмотря на холод, он стоял слишком далеко, так что невозможно было даже разобрать, смотрит ли он в моем направлении.
С такого расстояния в бронзовом утреннем свете мне казалось, что на голове у него рогатый череп. Тут же вспомнились фото сестры на обложке «Вог», рожки, в которых ее модели выходили на подиум, и рогатые звери, которых она вышивала на своих шелковых платьях.
Я сделала несколько глубоких вдохов, не вставая из лужи, раздумывая, видел ли меня этот человек. Он не двигался с места. Моего лба вдруг коснулся прохладный ветерок, принесший с собой запах дыма с влажной примесью чего-то дикого.
Этот запах был мне знаком, вот только откуда?
Я поднялась на ноги и бросилась бежать в обратном направлении. В висках стучала кровь. Ноги то и дело скользили, перед глазами маячило навязчивое видение, в котором чудовище настигало меня и хватало за собранные в хвост волосы. Я все оглядывалась и оглядывалась, пока не выскочила на дорогу после Кенвуд-хаус, но меня никто не преследовал.
Вне зеленого оазиса Хампстед-Хит мир жил своей обычной жизнью. Лондон просыпался. Когда мне наконец удалось восстановить дыхание, страх сменился неловкостью, ведь сзади на моих легинсах красовалось мокрое коричневое пятно. Всю оставшуюся дорогу до дома я бежала в напряжении, вынув один наушник и буквально ощущая адреналин, струящийся по позвоночнику. Какой-то таксист при виде меня рассмеялся, а мужчина, выглянувший, чтобы выкурить утреннюю сигарету, назвал меня красавицей и велел улыбаться.
Оба вызвали во мне лишь страх и гнев, но я продолжала бежать, и вскоре они растворились в белом шуме большого города.
Так оно и бывало с Виви и Грей. Стоило одной из них позвонить – и вот уже со мной происходили всякие странности.
Добежав до конца улицы, я отправила сестре сообщение: «НЕ СМЕЙ являться в школу».
Глава 2
На подъездной дорожке около нашего дома стоял мамин красный «мини-купер». Распахнутая настежь дверь из-за ветра качалась на петлях взад-вперед. Внутрь вела цепочка влажных следов. Наша древняя кошка сидела на коврике у входа и лизала лапу. Животное было старше меня и выглядело таким потрепанным, что походило, скорее, на чучело от плохого таксидермиста. Стоило взять тварь на руки, как она зашипела и выпустила когти, демонстрируя давнюю неприязнь, которую испытывала ко мне, Виви и Грей. Правда, в последнее время Саша слишком одряхлела, чтобы сопротивляться всерьез.
Что-то было не так. Кошке уже лет десять не позволялось гулять на улице.
– Кейт, – тихо позвала я, надавив на дверь, и шагнула внутрь. Не помню, когда и почему мы перестали называть ее мамой, но Кейт так нравилось, и все привыкли.
Ответа не было. Я опустила Сашу на пол и стащила с себя грязные ботинки. С верхнего этажа доносились эхо приглушенных голосов и обрывки странного разговора.
– И это все, что вы можете? – спросила мама. – Даже не в состоянии рассказать мне, где они были? Как это случилось?
По громкой связи ей отвечал мужчина с американским акцентом.
– Послушайте, мадам, вам не частный детектив нужен, а психиатр.