Эфир
После той истории с его идиотским «списком» прошло два дня, но напряжение в студии можно резать ножом. Мы опять в эфире и больше нигде не пересекались. Ровно как я и просила, но я никогда бы не подумала, что избегать Ашера будет так странно и пусто.
— В эфире «Служба поддержки влюбленных», и с вами я, Мэдисон, — произношу в микрофон, намеренно игнорируя Ашера, который быстро стучит по клавиатуре. Вероятнее всего, пишет в приватный чат. Ну и черт с ним. Наверняка уже нашел себе следующую цель. — Вы в эфире, говорите.
В наушниках раздается немного нагловатый женский голос:
— Привет… Мне нравится один парень. Мы пару раз с ним… ну вы поняли. Встречались ночью. Но уже неделю от него ни слуху ни духу. Стоит ли мне самой написать ему первой или гордость превыше всего?
Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри закипает привычная злость на всех мужчин планеты, включая сидящего напротив.
— О, дорогая, — тяну я с изрядной долей яда, наклоняясь к микрофону. — Разумеется, сиди и жди. Жди, пока этот гений созреет. Возможно, к моменту получения диплома до него дойдет, что ты вообще существуешь на этой планете. Или — как вариант — можешь зайти к нему домой, пока он отходит от очередного похмелья, и найти у него на столе занятный список личных достижений, в котором первым пунктом была ты. Люби себя, детка, а парни вроде них — просто ходячие красные флаги. Забудь, что этот козел вообще существует.
Ашер сидит совершенно неподвижно. Он даже не пытается меня перебить. Просто смотрит на меня своими темными глазами, слегка приподняв уголок губ в подобии усмешки, но молчит. И это молчание раздражает сильнее любых слов. Почему, черт возьми, он не заводит разговор о том что я буквально в лоб сказала ему о списке с мои участием? Я буквально ощущаю огромного слона в комнате. Но, как и до этого, мы совершенно спокойно проводим эфир, и Ашер так же молча покидает радиорубку.
Прелестно.
***Ашер сидит напротив, ссутулившись над панелью управления, а в наушниках играет какой-то приглушенный сексуальный трек перед началом трансляции. Я кручу в руках маркер, пытаясь не смотреть на то, как у него красиво подвернуты рукава хенли, обнажая сильные предплечья и напряженные вены. После прошлого эфира мы не разговаривали. Точнее, я пыталась всячески вывести его на наше привычное поле боя, но меня продолжали упорно игнорировать. А теперь мне еще и начало казаться, что он стал сексуальнее, чем вообще был.
Я бы могла снять этого парня на видео и хорошо подзаработать на нем. Видео с Ашером Кингсли точно завирусилось бы в соцсетях — и это была бы нарезка в стиле Джуда Беллингема, по которому мы с Клео сохнем еще с последнего чемпионата мира. В конце концов, Джуд Беллингем — это мужчина, от которого у любого случается незапланированная овуляция.
— Утренняя студия Бекман-хилл на связи. Я Ашер. Слушаем ваши истории, — его голос звучит приятно, отчего у меня по спине пробегает стайка мурашек. Неужели я по нему скучаю?
Я моргаю, стараясь не выдать свои мысли и отвожу от него глаза.
— Эм… привет ведущим. Короче, я облажался по полной. Сказал девушке лишнего на вечеринке, задел ее самолюбие, а теперь она меня игнорирует. Я пытался извиниться, но она захлопнула дверь перед носом. Стоит ли мне оставить её в покое или дежурить перед общежитием с плакатами?
Я уже набираю в грудь воздуха, готовая выдать огненную тираду о том, что этот тип заслужил оказаться в списке «игнорировать» навсегда, но… Ашер вмешивается первым.
— Знаешь, чувак, — негромко начинает он, обращаясь к парню, но глаза его всё так же прикованы ко мне, как и во все последние эфиры, когда он раздает советы. — Если ты действительно виноват, плакаты под окнами общежития — это худшее, что ты можешь сделать, это выглядит жалко. Но если ты накосячил из-за собственной гордыни... то у тебя есть ровно один шанс всё исправить. Прийти, признать, что ты идиот, и извиниться по-человечески.
Я усмехаюсь, сжав маркер в пальцах.
— Очень жаль, что ты сам не следуешь этим советам, Кингсли, — бормочу я.
Он снова меня игнорирует. Ну, как и следовало ожидать.
***Сегодня он и вовсе не пришел, сославшись на «очень срочное дело, которое нужно решить в доме его родителей».
***Я смотрю на Ашера, который перелистывает страницы своего блокнота — того самого, где я нашла проклятый список. Мне не нравится эта молчаливая версия этого парня. Я хочу, чтобы он снова ворвался в мою чертову жизнь и продолжал её портить. Черт, такое ощущение, будто это я виновата в нашей ссоре — если, конечно, её можно назвать ссорой. Ага, мой скрытый талант, как вы уже поняли, — ругаться с человеком в его отсутствие.
Я с раздражением включаю микрофон:
— С вами Мэдисон, и это последний выпуск, посвященный любви и прочим безумствам. Сегодня у нас открытая линия, поэтому давайте поиграем в десять вопросов: вы можете задать нам что угодно, и мы ответим честно.
И, проклятье, это привлекает внимание Ашера! Он тут же отрывается от блокнота, отключает оба наших микрофона и хмуро смотрит на меня поверх монитора.
— Эту рубрику мы не согласовывали в сетке эфиров, — говорит он.
Я с напускным безразличием пожимаю плечами и улыбаюсь своей самой сладкой улыбкой.
— Чего-то боишься, Кингсли? — бросаю вызов, ликуя внутри как школьница, которая наконец-то добилась внимания.
— Они могут задавать чертовски неуместные вопросы.
— Ты можешь солгать или проигнорировать, — на последнем слове я делаю особый акцент.
И он именно так и поступает. Игнорирует... только, черт возьми, не зрителей, а меня. Покачав головой, он снова надевает наушники, откидывается в кресле и включает микрофон.
— Итак, первый вопрос адресован Мэдисон. Слушательница под ником LostInBushwick:
«Если бы прямо сейчас тебе разрешили отмотать время назад, что бы ты изменила?»
Я цепляюсь пальцами за край пульта, мгновенно жалея о том, что затеяла всё это.
— Я бы никогда в жизни не хотела узнавать одного парня, — не раздумывая, бросаю я.
Ашер криво усмехается, щелкает тумблером и зачитывает следующий вопрос — на этот раз для него:
— Линия номер три. Анонимный слушатель:
«Какая черта характера человека напротив бесит вас настолько, что вы готовы вышвырнуть его из окна, но при этом вы не можете прожить без этого ни дня?»
Я слышу, как за окном кто-то громко кричит: «В любимом человеке нет черт, которые раздражают!» Оу, этот чувак определенно прямо сейчас слушает наш эфир. Ашер поднимает взгляд от монитора.
— Ее патологическая уверенность в том, что она знает меня лучше, чем я сам, — отвечает он, наклоняясь ближе к микрофону. — И то, что даже когда она несет абсолютную чушь, не разобравшись в ситуации, мне хочется бросить все к чертям и поехать за ней хоть на край света.
— Ложь, — тут же парирую я.
— Твоя правда, — ворчит Ашер мне в ответ.
Он переключается на следующий вопрос, который только что упал в наш студийный чат:
— Этот вопрос от парня, кажется, его зовут Брэд:
«Вы оба выглядите так, будто ненавидите друг друга, но я уверен, что это не так. Когда вы наконец перестанете морочить всем голову и признаетесь, что просто влюблены друг в друга?»
Я сглатываю. Это удар ниже пояса. Вся моя уверенность мгновенно испаряется. Я смотрю на Ашера — на его напряженные плечи, на то, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край столешницы. Но Ашер даже не поднимает головы.
— Это зависит не от меня одного, — тихо говорит он.
Одновременно с ним я произношу:
— Между нами никогда не было, нет и не будет ничего.
Ашер медленно поднимает на меня взгляд, в котором я прослеживаю нотку боли, от этого у меня внутри всё обрывается. Что вообще с ним твориться? Он куда-то пропадает, ведет себя странно, а все чего я хочу, чтобы он просто со мной поговорил. Может мне уже и глубоко наплевать на этот список?
— Знаешь что, Мэдисон? — начинает он, глядя мне в глаза. — Больше всего меня раздражает, что ты до сих пор играешь в свои гребаные игры со мной. Ты хочешь правду? Вот тебе правда: я не могу выбросить тебя из головы с того самого дня, как ты ушла после нашего выпуского. И я сыт по горло этим чертовым радио, этим шоу и твоими манипуляциями.
Он с грохотом срывает с головы наушники, швыряет их на стол так, что пластик жалобно трещит, и резко встает. Стул с визгом отъезжает назад, врезаясь в стену.
— С меня хватит, — бросает он сорванным голосом.
Затем он достает что-то из кармана и швыряет мне на клавиатуру:
— И вот, это тебе. Но я понятия не имею зачем, раз ты уже черт знает что себе надумала. Я дал тебе время остыть, сам пытался найти этот проклятый клочок бумаги, чтобы доказать: я не тот придурок, каким ты меня считала. Но какая разница, верно? Ты никогда не умела воспринимать меня как что-то большее, чем парня, которого ты ненавидишь. Чертова чушь — эта фраза «от ненависти до любви один шаг». Мой шаг вперед заставляет тебя делать миллион шагов назад. Поэтому... с меня хватит. Это наш последний эфир. Просто... оставь меня в покое, пока не поздно.
Он разворачивается, распахивает дверь радиорубки, и в помещение вихрем врывается гул студентов, спешащих с лекций.
Я остаюсь сидеть в тишине, глядя на пустующее кресло. Красная лампочка микрофона всё ещё горит.
— Черт... — шепчу я, прикрывая лицо ладонями.
— Эм, Мэдисон? — доносится из наушников. — Вы не отключили микрофон.
— Плевать, — всхлипнув, говорю я какой-то незнакомой слушательнице на линии.
— Вы с Ашером давали нам не самые лучшие советы, но это было весело. Вы спасли меня от депрессии, когда впервые вышли в эфир.
— Не за что, — без энтузиазма отвечаю я.
Девушка мило посмеивается. Я уже тяну руку, чтобы завершить эфир, но она вдруг говорит:
— Позволь мне дать совет тебе: иди к нему. Я наблюдала за вами с самого первого курса, и только слепому было не видно, как вас тянет друг к другу. Ты в этом плане была тотальной кретинкой, прости, Мэдди, но это правда. Его глаза сияют, когда он видит тебя, так что... верни его. Тебе ведь он тоже не безразличен, верно?
Я ничего не отвечаю, даже не смотрю в общий чат, где все вдруг решили дружно давать мне советы, как вернуть Ашера Кингсли. Я просто опускаю глаза, дрожащими пальцами разворачиваю обрывок бумаги, который он в меня швырнул и читаю продолжение пункта под номером два в том злополучном списке семнадцатилетнего парня, который, как мне казалось, всегда меня ненавидел.
«...и сказать, что я её люблю».
Глава 19
АшерМой телефон — ровно как и в последние пять дней — издает один и тот же знакомый рингтон входящего сообщения:
Конфетка: Нам нужно поговорить.
Я, проигнорировав уже штук пятьдесят предыдущих сообщений, просто пялюсь на экран. Но Мэдисон не унимается, засыпая чат новыми уведомлениями:
Конфетка: Да ладно тебе, Кингсли.
Конфетка: Не будь таким букой.
Конфетка: Давай поговорим.
Конфетка: Пожалуйста.
Конфетка: Прекрати меня игнорировать, мы же чертовы взрослые люди.
Конфетка: Ну, иногда бываем взрослыми, но сейчас я явно в роли ответственного взрослого, если тебе интересно.
Конфетка: А еще я, между прочим, получила стажировку! Давай отметим?
Конфетка: Окееей, коробка дешевого вина в полдень не очень хорошо сказывается на моей системе торможения. Приди и спаси меня от алкогольной комы, пока я не наделала глупостей.
Конфетка: Хотя, казалось бы, куда еще больше, верно?
Конфетка: Ты всё равно не ответишь, я знаю, но я хотя бы попыталась. Увидимся завтра в это же время. Только я и мои непрочитанные сообщения. Пока.
Конфетка: Целую.
Конфетка: Я вообще имею право так написать?
Конфетка: Да.
Конфетка: Вот и обсудила сама с собой.
Я уже почти готов сломаться и ответить, но в этот момент Кэм выхватывает у меня телефон. Вместо него в ладони тут же оказывается мой чертов блокнот — будь он проклят. Если бы не был мне так дорог, он давно бы уже лежал на дне мусорного бака. Именно из-за него девушка, которую я до сих пор люблю, но по каким-то причинам продолжаю игнорировать, нашла всю ту подростковую писанину и сопливый бред, что я строчил еще в старшей школе.
— Если ты продолжишь пялиться в экран с таким лицом, то распугаешь всех клиентов, — бросает Кэм, с грохотом ставя на стойку питчер. — Через полчаса встреча всей твоей жизни. С Мэдди разберешься позже, а пока займись делом.
Я провожу ладонью по лицу, шумно выдыхая.
— Если бы я не знал, что ты рассчитываешь выбить из меня прибавку к зарплате за смены в моей кофейне, я бы решил, что ты искренне переживаешь, — хриплю я, пытаясь отшутиться.
Кэм театрально закатывает глаза, но тут же с усмешкой облокачивается на стойку:
— О, я искренне переживаю. Исключительно потому, что ты обязан будешь платить мне больше. Бизнес есть бизнес, дружище.
Я качаю головой, хватаю блокнот и отталкиваюсь от стойки, направляясь в тот самый дальний угол у панорамного окна, где мы сидели с Мэдисон, впервые обсуждая что-то в спокойной обстановке. На секунду замираю перед мягкими диванчиками, чувствуя, как под ребрами неприятно тянет, затем резко разворачиваюсь и занимаю столик у противоположной стены.
Черт возьми, в этом городе буквально всё напоминает о ней. Каждый перекресток, кампус, парковки. Еще никогда мы не избегали друг друга так долго. Последние дни превратились в чистое выживание. Раньше мы только и делали, что старались испортить друг другу жизнь: подкалывали, спорили по пустякам, устраивали эмоциональные качели, от которых искры летели. Мне казалось: исчезни Мэдди из моей орбиты, и все наконец встанет на свои места. Воздух станет чище, учеба проще, а голова — яснее.
Но стоило нам действительно отдалиться, как оказалось, что без нее становится только паршивее.
Сейчас я бы отдал всё, чтобы она просто распахнула дверь этой кофейни. Пусть даже заявилась бы сюда вопреки всему и сорвала мою встречу с потенциальными инвесторами из венчурного фонда — я бы всё равно чувствовал себя самым счастливым придурком на свете. Но нет. За всё это время она ни разу не появилась ни у дверей моего общежития, ни здесь; даже на совместной лекции ее не было. Только эти чертовы сообщения с просьбой поговорить. Я, конечно, слышал от мамы, что Мэдисон уезжала на собеседование, но мысль о том, что она тоже меня избегает, почему-то утешает. Так я хотя бы не чувствую вину за игнорирование. Пусть веду себя как сопляк, но плевать.
Ну а что я должен сделать? Она даже не ответила на мое признание. Ни слова на то гребаное «сказать, что я ее люблю». О чем нам, черт возьми, вообще разговаривать после того, как она в прямом эфире на всю аудиторию заявила, что между нами никогда и ни при каких обстоятельствах ничего не может быть?
Я опускаюсь в кресло, барабаня пальцами по обложке потрепанного блокнота и открывая его, чтобы пробежаться по записям, которые сделал специально для это встречи. Конечно, я не просил Мэдисон сделать для меня презентацию. Перед глазами до сих пор стоит та сцена в студии: то, как ее глаза смотрели на меня после того, что я ей выпалил. Мы годами выстраивали эту стену из подколок и взаимного сарказма, зачем мне нужно было ее рушить?
— Эй, Кингсли! — раздается чуть хрипловатый баритон.
Я поднимаю глаза. Ко мне уверенной, пружинистой походкой бойца легкого веса из университетской команды направляется парень с тупым именем Скотти. На нем обтягивающая футболка, подчеркивающая плечи, которые он регулярно раскачивает в университетском зале, а на лице — фирменная самодовольная ухмылка парня, у которого в жизни есть ровно три интереса: протеиновые коктейли, октагон и собственное отражение. Стоило Скотти появиться рядом, как Мэдисон неизменно принималась лапать его мускулы. Мудак.
— Я в порядке, Скотти, — выдыхаю я, захлопнув блокнот. — Ты чего тут забыл? Ты, кажется, должен выбивать из груши всю дурь перед защитой титула.
— Дурь я уже выбил из спарринг-партнера, теперь мне нужно топливо, — Скотти шумно плюхается в кресло напротив и кричит в сторону бара: — Эспрессо двойной, Кэм, и поживее!
Затем, даже не дожидаясь, пока Кэмерон примет заказ, тут же переключается на меня, опираясь локтями на стол:
— Слушай, Кингсли, я тут мимо радиостанции пробегал, хотел заскочить, а там народ до сих пор гудит. Говорят, на днях в прачечной или радиорубке — черт пойми, в том крыле, где аппаратная — знатно полыхнуло. Говорят, Мэдисон была там на момент пожара. Как она себя чувствует? Я пытался позвонить, но эта чертовка трубку не берет.
Я замираю на секунду. Внутри неприятно екает. Кэм, услышав про пожар, замирает с чашкой в руке и настороженно косится на меня. Черт. Стелла рассказывала про замкнувшую проводку и перепуганную Мэдисон, которую едва успели вытащить до того, как огонь перекинулся на студию. А я повел себя как законченный кретин. Последние дни я был настолько погружен в собственную обиду, что даже во время наших последних эфиров ни разу не спросил о ее самочувствии.
И приз за худшую роль влюбленного идиота получает Ашер Кингсли!
— С ней... всё в порядке, — выдавливаю я как можно более ровным тоном, стараясь не выдать, что узнал об этом последним и вовсе не от Мэдди. — Устала просто. Сам понимаешь, стресс, — лгу я.
— Воу, ну слава богу, — Скотти облегченно выдыхает, зачесывая назад темные взмокшие волосы. — Передай ей огромный привет, ладно? Скажи, что мы всем составом переживаем.
— Ага, — цежу сквозь зубы. — Обязательно передам.
— Отлично, — Скотти подхватывает у Кэма стаканчик с кофе, салютует двумя пальцами и на ходу бросает: — Бывай, Кингсли. Не кисни!
Я откидываюсь на спинку стула, глядя в ту сторону, куда поплелся этот болван.
«Передай ей привет».
Ага, нет, не передам.
***Встреча с инвесторами, присланными отцом, проходила в том самом дальнем углу кофейни, куда я так демонстративно не хотел садиться пару минут назад, но мужчины настояли, чтобы мы заняли именно этот угол. Они были в безупречных дорогих костюмах, пахнущих хорошим табаком и успехом — тем самым, который обычно измеряется цифрами с множеством нулей на банковских счетах. Их звали мистер Роуэн Галовей и мистер Паркер Кендалл. Они внимательно изучали разложенные перед ними бумаги, пока я нервно вертел в руках злополучный блокнот, стараясь не реагировать на телефон, который продолжал вибрировать от новых уведомлений где-то в глубине кармана.
— Мы изучили вашу концепцию, мистер Кингсли, и финансовые расчеты, которые вы подготовили, — начал мистер Галовей, откладывая папку в сторону и сцепляя пальцы в замок. Голос его звучал сухо, но в глазах читался вполне профессиональный интерес. — Документация в порядке. Но давайте будем честны: ваш отец настаивал на этой встрече не потому, что мы ищем кофейни средней руки в спальных районах. Мы инвестируем в потенциал.
Я кивнул, чувствуя, как ладони слегка потеют от волнения.
— Я понимаю, — ответил я, стараясь говорить уверенно. — Изначально я подумывал выкупить это место — эта кофейня моя любимая в городе. Но владелец продавать бизнес целиком не собирается, да и, честно говоря, мне хотелось сделать что-то с нуля и по-своему. Поэтому я уже присмотрел другое помещение. Отличная локация в перспективном районе Бруклина, в Кэрролл-Гарденс — с хорошим трафиком, панорамными окнами и огромным потенциалом для расширения аудитории. Там можно сделать конфетку.
Мистер Кендалл одобрительно хмыкнул, делая пометку в блокноте.
— Кэрролл-Гарденс — неплохой выбор, рынок там динамичный, но клиентская база маловата, — заметил он. — Не думаю, что он подходит под то, что вы задумали, мистер Кингсли.
— Ашер, верно? Могу я называть тебя Ашер? — Галовей откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди, и с легкой усмешкой оглядел барную стойку, где Кэм как раз пытался смахнуть несуществующую пыль с кофемашины, делая вид, что не подслушивает нас. Я кивнул. — Твой отец многое рассказал нам о гениальном сыне, который решил покорить кофейный бизнес без отцовских денег. Должен признаться, мы ожидали увидеть здесь хипстерский притон с пережженными зернами и пафосными бариста, смотрящими на клиентов как на грязь. Но… черт побери, твой раф с лавандовым перцем и авторские сиропы — это сильно.
Я нервно покрутил в пальцах блокнот, стараясь выглядеть так, будто за спиной у меня сеть из пятидесяти заведений, а не дыра в бюджете и разбитое сердце.
— Рад, что вам понравилось, — хрипловато отозвался я. — Мы вкладываем душу в каждую чашку. И, честно говоря, в хорошее сырье тоже, которое сейчас стоит как крыло от самолета.
Мистер Кендалл усмехнулся, подавшись вперед. Его локти легли на стол, а в глазах блеснул азарт.
— Слушай, парень, давай начистоту. Мы здесь не потому, что твой отец — влиятельный бизнесмен и оказывает нам услугу. Совсем нет. Мы здесь исключительно из-за твоих навыков и уникальной рецептуры. Такой продукт имеет огромный потенциал для масштабирования.
Роуэн Галовей одобрительно кивнул, подхватывая разговор:
— Именно поэтому перед нашей встречей команда скаутов прокатилась по городу. Мы подыскали для тебя идеальное помещение в более динамичном и стремительно развивающемся районе Бруклина. Поток студентов, туристов и платежеспособной публики там в три раза выше, чем здесь, — он повернул ко мне макбук с картой окрестностей и указал на отметку. — Вильямсбург.
Я даже брови приподнял. Вильямсбург? Звучало амбициозно. И чертовски дорого.
— И как вы видите развитие точки там? — поинтересовался я.
— Стратегия проста, — ответил Роуэн. — Первый месяц мы вливаем бюджет в локацию и маркетинг. Ты ставишь процессы. Но самое главное — обучение персонала. Мы изучили твое резюме, твои навыки, просмотрели несколько мастер-классов. Именно из-за твоего подхода и авторских рецептов наш фонд и согласился вложиться в этот проект. Ты — душа концепции. Нанимать линейных бариста будешь ты, обучать их стандартам качества — тоже ты. Мы даем деньги и инфраструктуру, ты — магию в бумажном стаканчике.
Я усмехнулся, покачивая головой:
— Звучит заманчиво. Но у меня есть ощущение, что за такой щедростью скрывается огромное «но». В чем подвох? Вы хотите забрать сорок процентов от прибыли?
Я примерно знал, каким будет главное условие, но отец посоветовал мне дать этим парням полную свободу выбора и действий.
Паркер улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки.
— Никаких скрытых ловушек, Ашер.
— Есть лишь одно: у нашей инвестиционной фирмы строгое условие, — пояснил мистер Кендалл. — Наша политика заточена на развитие локальной инфраструктуры. Мы работаем и инвестируем в малый бизнес исключительно на территории Нью-Йорка. Никаких переездов в другие штаты или за границу на этапе становления. Нам нужна уверенность, что проект не останется сиротой через полгода.
Я не раздумывал ни секунды. Для меня этот вопрос вообще не стоял.
— Можете не сомневаться, — твердо заверил я их, глядя прямо в глаза. — Все, кто мне дорог, находятся здесь, в этом городе. Я никуда не собираюсь. Мои корни здесь, и строить свое дело я буду только в Нью-Йорке.
«Да уж, особенно учитывая, что девушка, с которой у меня ничего не может быть, тоже никуда отсюда не денется», — пронеслось в мыслях.
Мысль о том, чтобы уехать из Нью-Йорка и лишиться даже призрачного шанса случайно столкнуться с Мэдисон на улице или получать ее сообщения, казалась абсолютным безумием. Я был привязан к этому бетонному монстру крепче, чем паразит к хозяину.
Пока инвесторы кивали, одобряя мою внезапную оседлость и преданность нью-йоркскому асфальту, мой телефон в кармане джинсов продолжал привлекать к себе внимание. Казалось, кто-то на том конце провода решил устроить землетрясение малой мощности прямо у меня на бедре.
Я вытащил телефон, чтобы быстро проверить, не вляпалась ли Мэдди снова в неприятности. Вибрация не прекращалась, но смысл сообщений оставался прежним — сплошная мольба о разговоре.
Паркер, заметив мой отвлеченный взгляд, только усмехнулся:
— Девушка?
— Скорее, стихийное бедствие, — честно признался я, качая головой и пряча телефон обратно.
— Давно вы вместе?
— Она не моя девушка, мы не вместе. Мэдисон — дочь мистера Миллера, они с отцом лучшие друзья, — пояснил я.
Паркер улыбнулся едва заметно уголками губ, будто знал то, чего не знал я. Я решил не вдаваться в подробности: не хватало еще выслушивать лекции по «любовным делам» от наделённого опытом мужчины, которого я только что встретил. Мои ошибки, мои грабли — разберусь сам.