Суббота. Мы с Эстрид идем в Скансен. Эльса уехала на выходные к подруге на остров Блидё. Приходится просто ждать… Эстрид все время рядом. Мы покупаем мороженое в киоске, украшенном иллюстрациями Ландстрёма, слушаем живой оркестр, смотрим на волков, рысей и тюленей. Вдруг перед нами возникают две женщины в возрасте – они останавливаются, мы останавливаемся, смотрим друг на друга и молчим. «Я вас знаю», – нарушаю я наконец тишину. И тут же слышу в ответ: «А я вас». Это доктор Моника Хедман с подругой. Здесь. В Скансене. «Вы знаете, что надо сделать в понедельник, – говорит она. – Выпрашивайте любое время. Вдруг кто-то откажется от записи. Все будет хорошо. Вас запишут. А я оформлю более вразумительное направление, чтобы они сразу все поняли».
Почему доктор Моника так настаивает, чтобы меня записали как можно скорее? Что такое она знает и не говорит?
* * *
Воскресенье на островке Ноттарё. Еще один песчаный пляж. Совсем рядом с островами Олё и Утё. Мелкий мягкий песок. Высокое небо, прозрачный воздух. По ощущениям – градусов восемнадцать, от силы девятнадцать. Вода такая холодная, что сразу ноги сводит – градусов четырнадцать или около того? Максимум шестнадцать. Я мерзну. Непрерывно думаю об опухоли. О смерти. Как сохранить спокойствие в последние дни летнего отпуска. Эстрид так грустит о том, что скоро отдыху конец. Конец лету, которое не получилось. Дождь в Англии. Раздражение и стресс. Смерть дедушки. Мое уплотнение в груди. Я должна стараться ради них. Купаться, есть мороженое, смотреть фильмы, устроившись на диване. Не плакать. Не ежиться. Не сводить все свое существование к этому новообразованию в правой груди. Которое болит. Злокачественные опухоли ведь не болят. Доктор Моника сказала, что можно прощупать, подвижно уплотнение или нет. Ей не пришлось долго щупать, чтобы обнаружить узелок. Она просто сказала – да, вот он. Огромный. В моей маленькой груди. Как можно быть такой идиоткой? Просто больной на всю голову. Эстрид плавает. Не сводя с меня глаз. Эльса осталась у подруги. Возможно, это просто киста. То лето на острове Утё. Внезапная новость о том, что у мамы рак, мы об этом совсем не говорили. Матс пытался меня успокоить, уверяя, что я накручиваю себя. Потом, стоя у телефона-автомата, я узнала, что у нее большая опухоль и ее тут же записали к хирургу. Как я тогда волновалась, как было страшно. Но мне ведь всего сорок четыре, а маме было пятьдесят восемь. Отсюда, с Ноттарё, мне почти виден островок, где мы купались каждый день в удивительно теплой воде. Я тогда училась на психолога и к тому моменту уже встретила Матса. Была взрослой. Двадцать пять лет. А мои девочки – еще дети. Эстрид только исполнилось десять. Эльсе – двенадцать. Я жую взятые с собой бутерброды, каждый кусочек разбухает во рту. Я жую, глотаю. Эстрид жалуется, что мороженое с печеньем «Орео» оказалось не таким вкусным, как она думала.
* * *
Мягкий норботтенский диалект в трубке. Да, можем записать вас на маммографию на двадцать третье августа. Папин день рождения. Ему должно было исполниться семьдесят семь. Это так нескоро, шепчу я. Доктор сказала, что мне надо во что бы то ни стало записаться на ближайшее время, может, есть какой-то резерв… Я звонила в больницу, но они…
Тишина. Я перевожу дух. «Можете прийти завтра к открытию? Без четверти восемь?»
Серая футболка. Специально для визитов к врачу. Легко снимается. Никаких блузок и рубашек со сложными застежками, никаких облегающих топов, прилипающих к телу. «Всегда носи чистые трусики, вдруг попадешь в больницу». Одна из читательниц трилогии про Май рассказывала, что это единственный мамин совет, который она запомнила на всю жизнь. Всегда носи чистые трусики на случай, если попадешь в больницу.
Тихое помещение. Стены в зеленых тонах. На столике журналы. Кулер с водой. Приглушенный свет. Утренний покой. Мимо проходят медсестры, возможно, врачи. Неужели среди них одни женщины? Это обнадеживает.
То, что такими вещами занимаются женщины, профессионалы.
Матс сидит рядом. Мы молчим, хотя обычно обсуждаем все на свете. Наверное, он думает – почему, черт возьми, ты не пошла к врачу еще в мае? То есть как минимум я об этом думаю. Непрерывно. А еще – о том, что время невозможно повернуть вспять. Уже август. Июль прошел в папином доме. В доме, где жили бабушка с дедушкой. Похороны. Теперь я знаю, каково это – устраивать похороны. Знаю, что смерть родителя порождает вселенское чувство покинутости. Оно никак не связано с реальностью и повседневной жизнью, оно просто швыряет тебя в объятия одиночества. На самом деле я никогда не писала об отце. В июле тяжелые воспоминания схлестнулись со светлыми. Появилось злое желание написать обо всем. А после похорон… Как светлый луч. И что это даст? Стоя у гроба, я шепчу, что пришли почти все. Или прислали цветы, открытки с соболезнованиями. Буссе и Оке, Эллинор, Йоран, кто-то из общества помощи пенсионерам, братья Ларс и Эрик, племянница Анна-Карин, сноха Инга, двоюродные и троюродные братья и сестры, соседи, друзья, Бенгт и Моника. Найма, Ингер и Ларс. Анна и Свен-Эрик. Все те, кто ценил телефонные разговоры и беседы за чашечкой кофе. Мы с сестрой Гретой взяли на себя все организационные вопросы. И Матс тоже. Мы выбрали музыку. Дяде Ларсу очень понравилась музыка на похоронах. «Один лишь день» Фредди Вадлинга, «Мечты Дэнни» Ларса Гуллина, «Бандура» Яна Юханссона. Папа обожал Россию. Санкт-Петербург. Есть, конечно, и другие истории. Но иногда свет побеждает тьму. После всех бесчинств темных сил. Обязательно нужен свет. Легкость. Радость.
Алкоголь черт знает что творит с людьми. Пустые бокалы в подвале. Пятна от вина. Чеки из алкомаркета. Нет, не буду нападать. Что это вообще – крайняя форма отрицания, что ли?
Последний разговор. Папин последний разговор случился с моей мамой. Его бывшей женой. Любовью всей его жизни. Они развелись тридцать пять лет назад. Мама рассказала о поездке в Англию. О старичке из Девона, который бесплатно водит экскурсии по зданию Национального фонда – такой говорливый. Болтал с мамой, с нами. Шутил, заливался соловьем, мама шутила в ответ. Его молодой коллега нетерпеливо мялся сзади, пытаясь вставить хотя бы словечко. Когда старичок узнал, что мы из Швеции, он начал внимательно нас разглядывать, особенно маму. Потом нахмурил свои кустистые брови и спросил, почему мы высадили всех страшных викингов у них в Англии, а красивых оставили себе. Над этим рассказом папа смеется до слез, после чего сообщает, что у шотландцев ужасно плохие зубы. Говорит, наш дальний родственник, живущий в Шотландии, объяснял, что дело не только в деньгах – просто зубы их не так уж заботят. У папы остался еще один испорченный зуб, который обойдется ему в семь тысяч крон. А тут еще старый трактор загорелся. Папа – сто с лишним килограммов – бросился вверх по склону, к дому, за огнетушителем. После операции на тазобедренном суставе, с обструкцией дыхательных путей. А еще мы говорили о растениях. Это постоянная тема, мы обсуждали ее всю весну. Тут мы похожи. Мне знакомы эти радость и мука. Когда сажаешь семена. Пересаживаешь, и вдруг все разрастается. Нужны горшки побольше, много земли. Постепенно переносишь растения на улицу.
С этими растениями целая куча возни. Так говорят и соседка Найма, и брат Эрик. Может быть, так и есть. Наверное, после разговора с мамой папа еще немного повозился со своими бархатцами и перчиками чили. А потом запер дверь веранды, оставив снаружи светлую июньскую ночь.
* * *
Мама также рассказывает, что они говорили о муже ее двоюродной сестры, который умер совсем недавно. Папа общался с ним в том числе по работе, а мама хорошо знала его с юности. Я тоже его встречала. Они праздновали с нами Рождество у бабушки, когда мы с сестрой были маленькие, а бабушка жила в просторной квартире и сдавала две комнаты студенткам медицинского колледжа. Они всегда были такие веселые, Керстин и Лаге. И очень компанейские. Мы, остальные, по-моему, не очень им подходили. Ну, за исключением бабушки. И вот теперь папа с мамой обсуждали похороны Лаге и деменцию Керстин, и папа еще сказал: «Да, наше поколение следующее на очереди».
А потом он произнес: «Береги себя, Бритт-Мари». И повесил трубку.
* * *
И вот Ингер его нашла. Приехала проверить пчел в дальних ульях – а сама она живет в Бакке. Свен всегда выходит на веранду, когда я сворачиваю во двор, говорит она. А в ту пятницу не вышел. В первую июльскую пятницу. Тогда она заглянула в окно и увидела его. На полу в гостиной. Она вызвала скорую, позвала Найму, у которой есть ключ, позвонила Эрику, Грете. До меня они дозвониться не смогли, абонент не отвечал.
А я сидела на Готланде. На каменной лестнице, с бокалом розового вина. Хотя когда он умер – как предполагают, это случилось в пятницу вечером, около десяти часов вечера, – у меня случился приступ мигрени. А на следующий день мы с Юнасом гуляли по острову, смотрели раукары. Мне вдруг вспомнился наш с папой первый совместный отпуск после того, как он развелся с мамой. Мне было двенадцать, мы жили в кемпингах на Готланде. Катались на велосипедах. Я приехала туда в первый раз. Лучше всего мне запомнился Сундерсанд. Мы ехали на Форё из солнечной Тофты, где мы намотали сорок-пятьдесят километров в мягком вечернем свете. Было солнечно, тепло. На Форё погода испортилась.
Ветер поднялся почти штормовой. Нам пришлось вести велосипеды через пастбища, и есть фотография, где я в ярко-синей спортивной куртке и шортах, а по дороге нам встретились готландские пони. Ехать на велосипеде против ветра было слишком тяжело. В кемпинге Сундерсанда нас поселили рядом с компанией подростков. Наверное, я выглядела старше своих лет. Только окончила шестой класс. На мне одежда пастельных тонов и пластиковые клипсы, я пользуюсь гигиенической помадой, из-за которой губы становятся белесыми и липкими. Всякий раз, когда я иду к зданию, где можно помыть посуду, принять душ и сходить в туалет, мне страшно. Прохожу мимо их палатки. Они кричат мне вслед. Папа приготовил яичницу с беконом на походной керосиновой плитке. Очень вкусно. Стыдно ли мне за папу? Вероятно. Зимой мне исполнится тринадцать. А он разговаривает с парнями. Они продолжают меня звать: «Как тебя зовут? Иди к нам. Не стесняйся, мы просто хотим поболтать! Ты откуда приехала? Нравится мыть посуду? Хорошо получается?» Их смех преследует меня до самой палатки, где папа закончил возиться с плиткой.
На следующий день льет проливной дождь, палатка промокает насквозь, мы собираем вещи, едем домой. Осенью я пойду в седьмой класс, и мне предстоит операция по удлинению ноги в университетской больнице Упсалы. Придется погрузиться в странное, мучительное состояние болезни на целый год, но я еще об этом не знаю. Пока у меня мои обычные, родные ноги, правда, все время приходится учитывать, что одна из них почти на пять сантиметров короче другой.
* * *
У медсестры в кабинете маммографии цветущий вид. Загорелая блондинка, вьющиеся волосы собраны в хвост. Она задает вопросы, просит сообщить паспортные данные, когда в последний раз проходила обследование, в какой груди уплотнение. А, да, вот оно, говорит она, когда я стою раздетая. Неужели так заметно? Само обследование: груди сжимаются вместе, кожа натягивается, все это засовывается в аппарат; я совсем похудела, сжимать практически нечего. Процедура болезненная, но недолгая, медсестра не выглядит напуганной, если бы там были признаки распространившегося рака, вряд ли у нее был бы такой беззаботный вид? Следующая маммография – через два года, говорит она, пока я надеваю лифчик и футболку, но, поскольку вы пропустили, на будущий год вам снова пришлют приглашение. Ну вот, она считает, что я спокойно могу проходить обычный плановый скрининг, я не умру, наверное, она считает, что это киста. А она вообще взглянула на снимки?
* * *
Ожидание. Наступает время ожидания. Снова комната в мягких зеленых тонах. Листаю журнал, даже не понимая, что там написано. Доктор посмотрит снимки и решит, нужно ли дополнительное обследование. Биопсия. Или они уже все знают? Я не помню. Неразговорчивый доктор и медсестра с северным диалектом. Сначала УЗИ. Такое непохожее на предыдущее. Видеть своего ребенка на экране, маленькое сердечко, слышать звук, как будто мчатся галопом лошади. Предвкушение, счастье, слезы. А теперь я инстинктивно отворачиваю лицо от экрана. Мне не больно, но ужасно неприятно, когда она прижимает свой инструмент к уплотнению, осматривает всю грудь. Холодный липкий гель. Да, вот здесь явное изменение клеток, говорит она. Потом обследует вторую грудь. Там ничего не находит. В кабинете тишина, подземелье, и мы находимся там, в темноте. На границе, на грани. «Мы возьмем анализы, – говорит медсестра. – Отправим их в лабораторию». Обезболивание, потом укол в грудь, прямо в уплотнение, в кисту, скажите, что это киста, скажите хоть что-нибудь. Дыхание, работа с инструментами, говорят, как отвести руку, чтобы можно было подобраться. Я делаю, как мне велят, отодвигаю руку, чувствую тело, дыхание. Потом доктор уходит. Возможно, мы прощаемся за руку. Медсестра заканчивает с анализами, я встаю. Смущенно спрашиваю, наверное, надо было узнать у врача, стоит ли мне беспокоиться? Медсестра тихо отвечает, что они посылают очень много анализов, но мне сейчас дадут заполнить бумаги и назначат следующий визит. Через четырнадцать дней, к хирургу.
* * *
Бланки. Анкета о состоянии здоровья, подготовка к операции. Кажется, она сказала – результаты анализов будут направлены участковому врачу. «Вы можете узнать ответ там, но вообще лучше прийти сразу сюда и встретиться с нашими хирургами». Я беспомощно киваю. Я не знаю. Я ничего не знаю о том, куда обычно приходят ответы. К участковому или хирургу. Судя по бумагам, которые я заполняю, мне предстоит операция.
Теперь уже ничто во мне не верит в то, что это киста. Я знаю, что это рак. И мне ужасно страшно. Я слышала, что рак груди успешно лечится, но мне также известно, что в более молодом возрасте он часто бывает агрессивным. Почти все в моем окружении знают, что тут нет ничего опасного. Просто глупо так волноваться. «Ты прямо как ребенок». Страх, который не удержать внутри. Он буквально сочится из меня. Я рассказываю о своем беспокойстве, о том, что делала биопсию. Приходится отменять запланированную работу, ожидающие подтверждения встречи. Я знаю, что отменить придется почти все. У всех остальных тоже было что-то с грудью – но оказалось «ничего страшного». Миозит, киста, «знаешь, они на всякий случай проверяют все подряд, стоит только заикнуться, что нащупала что-то в груди, и тебя начнут обследовать». Но. Ты не видела взгляд доктора Моники Хедман. Ты не лежала на кушетке, не слышала, как немногословный врач произносит: «Да, вот здесь явное изменение клеток», не сдавала множество анализов. Тебя не записали к хирургу.
Я совершенно не ожидала, что моя тревога будет вызывать у людей раздражение и даже гнев. Что мне придется защищаться. Или вот это: «Слушай, но опухоли же не болят, раз у тебя болит, значит, ничего страшного», и я ору – иди к черту! Нет, на самом деле не ору. Вместо этого спрашиваю, как у нее дела. Выслушиваю переживания по поводу несчастной любви, проблем на работе, поведения детей. Или просто чудесные впечатления от отпуска. «У врача все заполняют какие-то бумаги, это еще ничего не значит». И что, неужели всем, у кого обнаружили что-то на маммографии, назначают встречу с хирургом? Вот так сразу? Еще до того, как придут результаты анализов? Разве не кажется логичным, что в таких случаях, как мой, врач настолько уверен в злокачественности опухоли, что старается заранее записать пациента к хирургу? А если опухоль достаточно большая, она может давить на нервы и вызывать боль? По крайней мере, рука у меня онемела, а значит, что-то на нервы все-таки давит.
Дни ужаса и паники. Тело мое, тело, почему ты предаешь меня? Как самонадеянно было с моей стороны думать, что уж меня-то это не коснется. Я никогда не была ипохондриком, не боялась за свое здоровье, не гуглила болезни в интернете. Кашель осенью 2015 года. Той осенью, на которую пришлось больше всего лекций и выступлений. Шесть недель. На сайте здравоохранения я прочитала, что в этом сезоне свирепствуют длительные инфекции дыхательных путей, симптомы могут сохраняться до пяти-шести недель. Температуры-то нет. Значит, ничего не отменяю. На чтениях Кертеша в театре «Драматен» Стина Экблад[21 - Стина Экблад (р. 1954) – шведскоязычная финская актриса.] говорит, что единственное действенное средство от кашля – это вода, а не пастилки. Пить, пить и еще раз пить. А на съемках литературной телепередачи в Норвегии меня накрывает такой приступ, что кажется, будто я сейчас задохнусь. Добрый продюсер угощает меня какими-то сильными азиатскими таблетками с имбирем, из магазина здорового питания. Я беру их, несмотря на предостережение Стины, готовая на все, лишь бы облегчить состояние. Может, это кашель на нервной почве? Не думаю. Имбирь раздражает горло, я кашляю еще сильнее. Может, лучше продолжать пить водичку и чай? Кашель выматывает, я боюсь закашляться во время выступления. Все на тех же съемках я встречаю Эрику Йонг[22 - Эрика Йонг (р. 1942) – американская писательница.]. Она пьет белое вино, пьянеет, начинает меня наставлять, кажется, говорит, что я должна набраться мужества и написать свою правду. Она великолепна, я так хочу запомнить всех щедрых женщин, которые встречались на моем пути. Я думаю, что она дорого заплатила за все – за свою известность, за публичность. Мне хочется прошептать: «Слишком много вина тебе не на пользу, Эрика, дорогая, тебе надо поберечь себя». А еще там Эдуар Луи[23 - Эдуар Луи (р. 1992) – французский писатель.], хрупкий и сильный одновременно, он прекрасен, мы оба волнуемся перед записью, подбадриваем друг друга. А потом, в гостиничном номере, я долго кашляю, пью воду, принимаю имбирные таблетки и радуюсь тому, что на моем жизненном пути встретились Эрика и Эдуар. Их тепло окутывает меня, скрашивает бессонницу.
В августе 2016 года я сделала следующую запись в дневнике: «Я должна быть рядом с девочками и Матсом. Я должна делать все, что в моих силах. Все, что в моих силах».
Совместное интервью с Лоттой, в сентябре выходит книга «На кухне у Май». Интервью берет газета «Дагенс Нюхетер» в здании Музея северных стран. Меня всю трясет, но нельзя же отменять мероприятие лишь потому, что ждешь результатов анализов? Нас фотографируют, Элин Петерс задает вопросы. Не могу же я рассказать о своей проблеме в интервью. Это просто безумие. Но когда перед началом Лотта спрашивает, как я себя чувствую (мы стоим вдвоем), меня словно прорывает. Я тихо говорю ей, что у меня уплотнение в груди, взяли биопсию, жду результата. Не могу уловить, что именно заставляет страх отступить, что действует успокаивающе. Разговоры – это лишь зыбкая иллюзия. Совсем не обязательно, что поможет. Рассказываешь об острой тревоге – а человек отводит взгляд, или отмахивается как от чего-то незначительного, или вздыхает – или ты видишь нескрываемый страх смерти в его глазах. И все-таки, когда Лотта задает вопрос, у меня вырывается ответ. Она говорит: «Ой, Кристина, тебе, должно быть, так страшно сейчас!» Может быть, поэтому я и выдержала интервью. На фотографиях мы с ней так искренне смеемся. Кажется, я тогда только кивнула, а потом повторила – мне так страшно. Но как хорошо уже оттого, что мне позволено бояться. Что моему страху нашлось место здесь, в вестибюле музея. И никакого не бойся. «Это просто смешно. Ты напрасно волнуешься! Ох уж эти ипохондрики…»
Потом мы идем вместе пешком, по-моему, Лотта рассказывает о свояченице, у которой несколько лет назад был рак груди. Противоопухолевые препараты, операция и лучевая терапия, антиэстрогены. Конкретика меня не пугает. Конкретика – это противоопухолевые препараты, операция, лучевая терапия, антиэстрогены, последующая гормональная терапия, все это – пожалуйста. Я сильная, когда мне было двенадцать, я полгода сама вытягивала ногу, так что с болью я справлюсь. Но я не хочу умирать.
Эти дни. Недели. Мой очевидный страх. Привычная работа. Интервью. Прогулка с соседкой Анникой вдоль южной оконечности залива Древвикен. Мы ходим по дорожкам и тропинкам, болтаем, подводим итоги лета, обсуждаем их дальнее путешествие, папину внезапную смерть. Только когда мы уже стоим на перекрестке и собираемся прощаться, я произношу это: «У меня уплотнение в груди, взяли биопсию». У нее тоже однажды было уплотнение (или у ее сестры?), она воспринимает мою новость серьезно, у ее мамы только что был рак груди. Пришлось принимать противоопухолевые средства, лучевая терапия дала осложнение на сердце. А у моей мамы от высоких доз облучения пострадало легкое. В эти дни ожидания я гуляю и с Матсом, в полном молчании, что для нас непривычно. Обычно мы обсуждаем все на свете, но, чтобы обсудить это, у нас просто нет слов. Ведь если мы произнесем вслух то, чего больше всего боимся, что тогда будет? Я могу рассказать о своем беспокойстве Аннике, мы ведь с ней близкие подруги, и ей хватает мужества меня выслушать. Мне кажется, я тоже ее слушаю, стараюсь не тянуть все внимание на себя. Я многого не говорю о своем страхе, но он все время присутствует рядом, в разговорах, звучит подтекстом, и пока мне достаточно просто уверенности в том, что он имеет право на существование, потому что вероятность обнаружения у меня рака вполне реальна. Разумеется, я надеюсь, что там всего лишь киста, но в глубине души больше не верю в это.
Некоторые дни даются особенно тяжело. И некоторым людям все труднее воспринимать мою тревогу. Они твердят, что со мной наверняка ничего серьезного. И сколько бы я ни объясняла – взяли биопсию, множество анализов – они отвечают: «Врачи всегда берут анализы!» Не думаю. Мне хочется крикнуть, что я не мнительная, я не из тех, кто вызывает скорую на каждый чих – наоборот, я стараюсь не замечать симптомов, это наследственное. Я не хочу никого грузить, сколько я уже хожу с этим мерзким уплотнением, и не говорите теперь, что нет повода волноваться. Если со мной все в порядке, зачем меня тогда записали к хирургу? На самом деле все так просто. Единственное, что я хочу услышать: «Я понимаю, что ты боишься. Мне бы тоже было страшно». Все, кто считает, что не стоит переживать заранее, в моем случае ошибаются. Страх – своего рода подготовка, способность тела предупредить – ты под угрозой. Я знаю, что прогноз при раке груди довольно благоприятный. Но нельзя сравнивать онкологические случаи вот так, в лоб. Существует множество факторов. Например, на каком этапе жизни ты заболел. Чем старше человек, тем менее агрессивен рак. Если опухоль растет медленно, ее труднее обуздать противоопухолевым препаратом. Если у вас уже взрослые дети, вы успели пожить – это совсем другое дело. Болезненно, трудно, серьезный кризис, но рано или поздно с кризисами сталкиваемся мы все.
Я не могу уйти от детей. Эта мысль истязает меня все недели, пока я жду. Сколько времени уходит на попытки найти что-нибудь в Интернете? На поиски информации о химиотерапии, о лучевой терапии? Об оценке гена HER-2 и связанных с ним рисках? О гормонозависимом раке груди, самом тяжелом? О мастэктомии – полном или частичном удалении груди? О риске распространения опухоли? Страх уже здесь. А если она уже распространилась? На лимфоузлы, печень, скелет. И когда уже нет сил, в качестве передышки я повторяю мантру – «а может, это все-таки киста?»
Вся запланированная работа. Неделя Бергмана в театре «Драматен», книжная ярмарка, библиотеки. Не так напряженно, как весной, но тоже непросто. Вступление в наследство, замерший в ожидании дом в Молидене. Что со всем этим будет? Эстрид уже начала плакать – или мы все еще повторяем, что надо дождаться результатов? Я не сплю, аппетита тоже нет.
А еще этот проект – «Карма». Научное исследование, выясняющее, какие факторы влияют на развитие рака груди. Я уже давно в нем участвую. И вот опять они со своей анкетой. Может, они знают то, чего не знаю я? Им прислали мои результаты анализов? Почему они отправили мне эту анкету именно сейчас? Пищевые привычки, масса тела, образ жизни, начало менструаций, продолжительность цикла, число беременностей, кормила ли грудью. Я вешу совсем немного, приходится как подростку отвечать на вопрос, каким я воспринимаю свое тело, размерами я явно меньше, чем когда мне было двадцать пять, хотя порции ем большие. Слишком большие? Что писать? Слишком мало овощей, слишком много макарон, а последние два года перебиваюсь в основном орешками и бананами, возможно, все дело в арахисе? Сколько алкоголя я употребляю? Пара бокалов на выходных. Мы выпиваем бутылку вина на двоих. Хотя периодически бывает и шампанское, на всяких мероприятиях по работе. Иногда даже в обед. А иногда мы выпиваем бутылку вина и в пятницу, и в субботу. А ведь еще сладости. Хотя арахис почти полностью заменил сахар. Сладкое я ем нечасто. Изредка шоколад. Достаточно ли я двигаюсь? Я постоянно в движении – но также подолгу сижу в поездах и гостиницах. И самое сложное – вопросы ментального характера – как я смотрю на жизнь, положительно или отрицательно? Ненавижу анкеты! Я всегда считала подобного рода опросы лживыми и притянутыми за уши. Разве вы не понимаете – все ответы попадут в те рамки, которые задали вы же сами – ученые. А человек мог иметь в виду что-то совсем другое. Возможно, тот, кто сидит по другую сторону и заполняет формуляр, не находит подходящего ответа. Кто может точно вспомнить, сколько овощей и мяса ест каждую неделю? Бывает по-разному. А вот этот вопрос: как часто люди из вашего окружения вас разочаровывали (выбрать редко/часто/никогда)? Если я отвечу «часто», мой ответ будет расцениваться как то, что я мрачный пессимист и сама виновата в своей болезни, стерва такая. Но расти в семье, где приходится наблюдать алкоголизм и глубокую депрессию, автоматически означает, что в детстве ты часто разочаровываешься. Все это вполне вписывается в парадигму болезни и злоупотребления спиртным – все эти обещания, которые даешь себе, а потом не сдерживаешь. О, если бы я могла рассказать. Как я рада, что теперь мама чувствует себя хорошо. Что мы с ней прекрасно общаемся. У папы тоже были большие сложности. Такие, о которых не принято говорить. А еще успех трилогии о Май вызвал неоднозначную реакцию среди близких и знакомых, и реакция некоторых меня разочаровала. О, как бы хотелось рассказать о том, как нелегко мне порой приходилось – и все же я благодарна за все, чем меня наградила судьба. За то, что умею решать проблемы. За то, что я любознательна. За то, что мне так многое нравится в жизни. Что я могу перемещаться между светом и тьмой. Надеждой и отчаянием. За способность любить и трудиться, а что еще в жизни нужно?..
В маленьких клеточках, где можно добавить что-то от себя, я пишу: «Я бесконечно благодарна за свою нынешнюю жизнь, за семью и очень хочу жить дальше. В данный момент я чувствую себя ужасно, потому что меня буквально сжирает страх в ожидании результатов биопсии и приговора: что же за уплотнение образовалось у меня в груди. В последние годы я страшно много работала и постоянно испытывала жуткий стресс. Но в целом, кажется, я весьма реалистично смотрю на жизнь».
* * *
Папин дом. Если мне назначат лечение, я попаду туда нескоро. Поэтому мы отправляемся в поездку в выходные перед получением результатов. Мама присоединяется к нам в Сундсвалле. Мне так больно сидеть. И лежать. Болят бедра, копчик, поясница. Я принимаю «Альведон», но он почти не помогает. Долгая дорога на север. Молиден. Увы, теперь даже и бабушкин дом не в силах меня защитить. Мы с Матсом едем в супермаркет на краю города, и там меня накрывает такой страх, что подгибаются колени. Болит все тело. Ноги, стопы. Затылок. Я буквально повисаю на тележке – неужели я здесь в последний раз, меня похоронят, где я буду лежать, сколько я еще смогу прожить, а что, если у меня метастазы по всему телу. Тесто для пиццы, йогурт, купим что-нибудь простое – хотя нет, пожалуй, лучше приготовлю бараньи отбивные с сыром фета, запеченным картофелем, цацики или винным соусом и овощами. Стоит ли так усложнять – или мне все же полезно отвлечься?
На чашечку кофе приходит Найма, на улице тепло, мы сидим на веранде. Над столом пролетает траурница, в этом году их так много, они несут смерть. Черные – хотя на самом деле скорее темно-коричневые – крылья с белой каймой. Она все летает, только не на меня, не садись на меня, улетай отсюда. Я сижу в углу, наверное, спрашиваю Найму, хочет ли она еще кофе, и в этот миг траурница садится на меня, прямо на колени. Бесшумно.
* * *
Мама не переживает. Все повторяет, что сейчас рак лечится еще успешнее, чем когда болела она сама. У нее рак выявляли два раза, удалили обе груди, подвергали лучевой терапии. Пять лет мама принимала анти-эстрогены. С этим раком груди вечно преувеличивают, говорит она. Якобы это так ужасно – лишиться груди, это как утратить свою женственность или стать калекой. Некоторые женщины просто зациклены на груди. На мой взгляд, это смешно. Например, я никогда не думаю о том, что у меня ее больше нет.
Мы обсуждали это и раньше, и я всегда соглашалась. Женщины бывают зациклены на груди так же, как некоторые мужчины. Порой доходит до смешного, но тем не менее любая ампутация – это серьезно. Если бы мне пришлось выбирать между ногой и грудью, выбор был бы очевиден, но сейчас речь идет не о ценности груди как таковой, а о том, насколько опасно само заболевание.
Хотя тебе тогда было пятьдесят восемь и шестьдесят три, вяло возражаю я. Да, это правда. Зато ты замужем, говорит она. Да и не факт, что у тебя что-то найдут. Они всегда берут анализы для перестраховки.
Баранина, картошка. Я сижу на кухонном диванчике, на детском месте, где мы обычно теснились с двоюродными братьями и сестрами. Бабушка подавала всем кашу с черникой, а мне – просто замороженную чернику с сахаром и молоком. Потому что я не любила кашу. Кровяные блинчики с топленым маслом и брусничным вареньем. Мне необходимо проститься с ними. С папой, с бабушкой. Я сижу и верчусь, чертовы седалищные бугры, тяжесть тела пронзает скелет, прямо сквозь тонкую поролоновую подушку, обитую тканью. И между лопатками, там, где один позвонок выпирает, это надпочечники так болят? Или поджелудочная? «Я так не нервничала, – говорит мама. – Когда мне выдавали результаты, я шла всю дорогу пешком, до больницы и обратно. Тогда опухоль распространилась даже на лимфоузлы. Единственный раз, когда мне стало страшно – это когда делали рентген скелета, помню, я не на шутку волновалась, ведь если затронут скелет, значит…»
Пожалуйста, прошу я, мы можем поговорить о чем-нибудь другом?
* * *