Дьявольская слава

К трем часам ночи Никкель обессилел от усталости. Свет лампы расплывался в его глазах зыбкими бликами, пальцы дрожали, а руки постепенно переставали слушаться. Не выдержав тяжкой муки, юноша в гневе схватил свежую заготовку и швырнул ее в камин. Пламя охотно приняло древесину, взвиваясь алыми языками, и скрипка погибла, едва успев родиться. Следом за ней полетели и чертежи: по полу, по столу, вихрем закружившись в воздухе, словно снежный шквал из рваных обрывков бумаги.

– Все тщетно! – прохрипел он, упав на колени. – Я стараюсь изо всех сил, но этого все равно недостаточно! Я не могу уступить победу этому заносчивому выскочке! О, милостивый Создатель! Я готов пожертвовать всем, что у меня есть, лишь бы выиграть этот проклятый спор! Всем, что угодно... Всем...

Словно устрашившись его мольбы, огонек в лампе на столе погас, погрузив комнату в абсолютную темень. Тишина опустилась на плечи юноши почти осязаемо. Не пустая, не скорбная. Живая. Будто кто-то невидимый вслушивался в его слова. Словно кто-то незримый стоял за его спиной, затаив дыхание. Где-то в глубине мастерской скрипнула доска, и этот внезапный звук заставил Ниля напрячься. Брошенный на комод смычок вдруг едва ощутимо дрогнул, и в ту же секунду возле кресла мелькнула тень. Слева, справа, у станка, возле камина... Юноше неожиданно почудилось, что в этой мастерской он больше не один. Резко подавшись назад, он нащупал на столике лампу и зажег ее, но тут же едва не выронил, столкнувшись взглядом с темным, костистым лицом.

– Господи Всевышний! Что вы здесь делаете в столь поздний час?!

– Доброй ночи, юный мастер, – заговорил мужчина с легким чужеземным акцентом. – Прошу простить мою неучтивость. Я вовсе не намеревался вас напугать.

– А между тем именно это вы и совершили! Разве вас не наставляли, что не подобает столь бесцеремонно вторгаться в чужие владения?

Незнакомец мягко улыбнулся, блеснув белоснежно-белыми зубами. От этого Никкелю стало не по себе. Слишком уж странным казалось это лицо, на котором, помимо ярких глаз и зубов, не проступало ни единой черты. Кожа мужчины была столь темна, будто он только что вышел из самого сердца мрака.

– Едва ли это можно назвать вторжением, ведь дверь в ателье открыта. Я лишь внял вашему зову, полагая, что, быть может, здесь нуждаются в помощи.

Дверное полотно тихо скрипнуло, словно вторя рассказу мужчины. Ниль обернулся, и с изумлением увидел распахнутую дверь, за которой едва слышно моросил дождь. Странно... Он был почти уверен, что запер ее, прежде чем приступить к работе. Однако усталость его была столь велика, что ручаться за это с полной уверенностью он не мог. Постаравшись обуздать волнение, юноша опустил лампу и пристально вгляделся в незнакомца, чей облик наводил на мысль о пришельце из иного столетия. Подобное ощущение создавал его длинный черный плащ с высоким, плотно облегающим воротом, а также диковинная шляпа, вытянутая вверх ровным, прямым столбом. За всю свою жизнь Никкелю не доводилось видеть столь странного облачения, впрочем, как и цвета кожи, что безошибочно свидетельствовало о заморском происхождении гостя.

– Кто вы?

– Никто. Всего лишь Путник, – поклонился неизвестный, изящно приподняв шляпу-цилиндр. – Не бойтесь. Я не плут, не сумасшедший и уж тем более не душегуб. Всего лишь странствующий Покровитель искусства и Хранитель совершенства. А судя по всему, – огляделся он, сверкнув белозубой улыбкой, – здесь есть к чему прицениться.

Ниль облегченно выдохнул, закрыв входную дверь. Покупатели в мастерской нынче также редки, как проблески самостоятельного мышления среди послушников Академии. Негоже прогонять хотя бы одного из них. Быть может, это их с дедушкой единственный шанс получить хоть какой доход в текущем месяце. Тем временем Путник прошел вглубь ателье с такой грацией, будто его ноги и вовсе не касались пола. Он окинул взором стены, склонился над верстаком, провел длинным черным пальцем по разбросанным на столе чертежам, один из которых заинтересованно поднял.

– Прошу простить меня за излишнюю вспыльчивость... – начав было Ниль, неловко поднимая эскизы. – День нынче выдался крайне трудным, но, быть может, мне удастся предложить вам нечто достойное. Позвольте осведомиться, синьор: что именно вы изволите коллекционировать?

– Увы, это решение отнюдь не от меня зависит.

– А от кого же?

– От того, кто или что попадется в пути. Вижу вы, милейший, – повернул он к нему помятый рисунок, – стремитесь создать скрипку. Да не простую: совершенную. Такую, что заставит всех других умолкнуть в благоговении. Разрешите поинтересоваться, что толкнуло вас на столь отчаянную работу? Суетная гордость? Ревность? Или, быть может, желание оставить след в истории?

Никкель застыл, растерянно разинув рот. Он не мог понять, каким образом иностранец обо всем прознал. Видимо, обилие чертежей и разбросанных скрипичных заготовок не слишком способствовало сохранению тайны его замыслов.

– Я хочу... Мне нужно выиграть спор.

– Ах, споры, пари, состязания... – негромко рассмеялся Путник, и смех его был тонким и легким, подобно перезвону стеклянной гармоники. – Вечный двигатель человеческих страстей. Однако, осмелюсь предположить, юный мастер, что вы стремитесь не только к победе. Вы жаждете признания, хотите заставить мир склонить перед вами голову. И знаете, в этом нет ничего предосудительного. Но путь, который вы избрали, тернист, а время, увы, не на вашей стороне.

Мужчина говорил мягко, неторопливо, и в некотором роде даже музыкально. В его голосе скользила старая манерность, как будто он сошел с гравюры ушедшего семнадцатого века, а не переступил порог забытой мастерской. Он задержал на Никкеле взор огненно-янтарных глаз, после чего неторопливо обернулся к чертежу.

– Ваши эскизы недурны, но чересчур грубы и прямы. Им не хватает изящества. Поэтому и заготовка ваша хрипит в пламени, как безголосая певица.

– Вы что же, синьор, поучать меня пришли? Так у меня и без вас хватает учителей, да только проку от них мало.

– Вы о своем многоуважаемом nonno5[5] говорите?

Ниль насторожено нахмурился. Откуда незнакомец прознал о его дедушке? Быть может, он – колдун из заморских земель или придворный шпион? А то и все разом. Нет, вздор. Должно быть, это лишь совпадение, не более.

– Осмелюсь заметить, что вы слишком строги к своим изделиям. Такой жар, такая одержимость редко встречаются. Вы словно бросаете вызов самой материи, не ведая ни меры, ни усталости. Это похвально. И в то же время – крайне опасно... Но скажите, юноша, разве испытываете вы искреннюю любовь и трепет мастера к дереву, с которым работаете?

– Вот уж нелепица, – пнул Ниль обломок рейки. – Дерево любить... Да ведь это всего лишь сырье. Его следует резать, точить, гнуть, да и все.

Улыбка незнакомца вмиг погасла.

– А вот в этом, милейший, и заключается ваша главная ошибка. Инструмент не терпит холода и пренебрежения. Его нельзя принудить силой. С ним разговаривают, к нему прислушиваются, его пробуждают терпением и любовью. Лишь тогда он по-настоящему запоет.

– О какой, скажите на милость, любви может идти речь, когда я валюсь с ног от изнеможения? Древесина трескается, время ускользает, а я… – горестно запнулся Никкель. – Я уже и сам не ведаю, что мне делать. Я должен создать безупречную скрипку к утру сегодняшнего дня и сыграть на ней кантилену. В противном случае вся музыкальная академия обратит меня в посмешище, а она... Она даже не взглянет на меня более.

Путник понимающе кивнул, опустившись в дедушкино кресло у стола.

– Не всякому суждено родиться гением. Однако каждый волен избрать свой путь, а посему осмелюсь предложить вам альтернативу – скромное содействие странствующего защитника прекрасного. Быть может, вовсе не случай привел меня к вашему порогу, а сама судьба. Что если в моем распоряжении имеется то, чего вы столь отчаянно жаждете? Совершенная скрипка: изящная, благозвучная, уникальная. Инструмент, чьих звуков не изрекала рука ни одного смертного. Изделие, в коем заключены сила, вдохновение и голос самой Музыки. С ее помощью вы не просто выиграете пари. Вы станете лучшим скрипачом в истории.

Никкель сжал кулак, а услышав сухой треск, с удивлением обнаружил, что все еще сжимает в руке измятый чертеж.

– Волшебная скрипка? – взволнованно сглотнул он. – А такие бывают?

– Отчего же нет? Разве волшебство и мастерство не ходят рука об руку?

– И чего же вы за нее хотите?

– А что у вас имеется? – заинтересованно повернул голову иностранец.

– Да, по правде сказать, почти ничего… Живем мы довольно скромно, покупателей нынче мало. Все, что у меня есть, – это мои эскизы да пальцы их нарисовавшие.

– Ну-ну, – цокнул языком Путник. – У вас есть нечто ценнее кожи, костей да стопки измятых бумажек. Нечто, о ценности чего вы даже не подозреваете: ваша душа.

По спине юноши невольно пробежал холодок. В комнате стало тише, чем бывает перед грозой. Рисунки у ног Ниля зашуршали, будто перешептываясь между собой. Пламя масляной лампы дрогнуло, отразившись в янтарно-желтых глазах Путника, и в этом отблеске таилось нечто, чего Ниль еще не мог назвать, но что уже внушало тревогу.

– Д-д-душа?

– Ох, полно вам, – отмахнулся тот, распознав в нем страх. – Не стоит страшиться столь драматичных формулировок.

– Вы желаете забрать мою душу?

– Лишь половину или даже треть, коль будет угодно, и только для создания того самого безупречного инструмента, что столь вожделен вами. Полагаю, с учетом всех предоставляемых им преимуществ, это жертва не столь уж велика.

– Но... как же? – попятился юноша. – Как же я буду жить без половины души? Разве это возможно?

Путник вскинул угольно-черные брови, будто его оскорбил сам вопрос. Впрочем, в разгар ночи, при столь смуглой коже гостя, ручаться, что жест и впрямь имел место, было бы чересчур самоуверенно.

– Вы бы удивились, юный мастер, узнав, сколь многие живут, не имея души вовсе. Большинство людей даже не замечают ее отсутствия. И это отнюдь не мешает им прожить долгую и счастливую жизнь.

Пораженный до глубины, Никкель опустился на край верстака, чтобы удержать равновесие. Сердце его колотилось в груди, как пойманная в банку бабочка. Несколько минут юноша всерьез раздумывал над предложением. Его одолел соблазн столь выгодной сделки, которая могла бы спасти его плачевную ситуацию, однако здравый рассудок в его голове еще не утратил власти.

– Нет, простите, синьор, но на такое условие я не соглашусь. Быть может, мы договоримся о валюте иного рода?

– Душа – это самая ценная и надежная валюта, юный мастер. Ни один банк, ни одна лавка не примет в залог ваши мечты, а я – приму. Но в отличие от них, не буду взымать купеческого сбора. Мое предложение – это не выкуп с обременением, а лишь скромная плата за рождение подлинной красоты. Но... – незамедлительно поднялся он, направляясь к выходу, – раз цена вам не по нраву, не смею настаивать. Меня ждут на другом конце города. Уверен, ваши соперники с пониманием отнесутся к вашему поражению. А если нет... что ж, быть посмешищем не столь уж постыдно. Куда хуже – навеки остаться посредственностью. Не так ли?

Ниль тяжело вздохнул. Перед взором его, точно всполохи в ночи, промелькнули яркие образы: смех однокурсников, пренебрежительный взор Руэна, равнодушное лицо прекрасной Мэллоди – той единственной, ради которой он и дерзнул ввязаться в столь безумную авантюру. Грудь его болезненно сжалась. Он провел ладонью по лицу, будто желая стереть наваждение, но от этого образы вспыхивали лишь ярче, неумолимо напоминая о неизбежном. Вдруг с пугающей ясностью Никкель осознал, что на чашах весов лежит не просто победа в музыкальной дуэли, а все его будущее. И если он действительно хочет добиться успеха, ему придется рискнуть.

– Стойте!

Путник застыл на месте.

– Что если... – нерешительно замялся юноша, – ... что если я соглашусь? Как я смогу одержать победу со своей кантиленой, если у меня даже нет времени на репетицию?

– А кто сказал, что вам это нужно? – медленно обернулся незнакомец. – Если вы примите мое предложение, вам не нужно будет растрачивать время на изнурительные тренировки. Не потребуется более просиживать дни за этюдами, пытаясь убедить наставников в живости собственного дара. Уже к утру вы заиграете так, как не играл ни один смертный, и вашу музыку наконец-то услышат. И, уверяю вас, юный мастер, услышавшие раз не смогут забыть ее никогда. Итак, – подошел он столь близко, что Никкель ощутил его дыхание на своих щеках. – Вы принимаете мои условия?

Никкель молча кивнул, но столь робкий ответ Путника не удовлетворил.

– Прошу, – протянул он руку к груди юноши, – произнесите это вслух четко и ясно.

– Да, я... согласен.

И в тот же миг под черной, как скрипичный гриф, ладонью загорелось свечение. Алый свет коснулся лица Ниля, вспыхнул в глубине его червлёно‑карих глаз, скользнул по коже, растекшись по стенам почти живым теплом. Пока Путник не вытянул его вместе с искрой человеческой души. Юноша упал на колени, издав протяжный стон. Мир вокруг поплыл, звуки смолкли, цвета поблекли. Он судорожно втянул в себя воздух, пытаясь удержаться в сознании, но силы ускользали. Внутри него что-то скрежетало, что-то шевелилось и отчаянно сопротивлялось, вгрызаясь в его тело незримыми когтями. Нечто скрытое и неведанное. Нечто отчаянное, но родное: половина его света, половина его тьмы, его духовное естество, вытекшее наружу, дабы обрести форму.

Так родилась я – та, что хранила в себе голос музыки и волю моего Властителя. Первым, что я ощутила, – была пустота. Но постепенно в моих струнах зажглось тепло, одарившее меня вибрациями, которых я прежде не ощущала: дрожь чужого страдания, горечь потаенной печали и непреодолимое желание быть услышанным. Когда все закончилось, Никкель, тяжело переводя дыхание, протянул ко мне руки, словно к новорожденному младенцу. Я почувствовала его дыхание, сердцебиение, его восторг и страх, пропитавший все его нутро, и поняла, что с этого момента мы связаны, отныне и навсегда.

– Вы только взгляните на это угольно-черное дерево, матовый лак, эту изящную головку в форме черной розы. А эти оранжевые прожилки на деке, мерцающие словно трещины в угле... Это истинное произведение искусства! Неужели она и впрямь... настоящая?

Путник опустил на стол блестящий медный футляр, очевидно, предназначенный стать моим ложем, и торжественно выпрямился.

– Более чем. Рад, что вам нравится. Но прежде чем я передам сей шедевр, юный мастер, позвольте уточнить последнее, весьма важное условие, – обошел он Никкеля кругом, сцепив руки за спиной. – Этот инструмент не терпит равнодушия. Он – не игрушка и не средство достижения славы, хотя, несомненно, ее принесет. Скрипку нужно лелеять, беречь и заботиться, как о живом существе. Любить без притворства и оберегать, чтобы ее не коснулось никакое увечье. И это не моя личная просьба, мой юный друг, а часть соглашения.

– Но что, если что-либо случится по простой прихоти случая? Легкий толчок или, к примеру, случайная царапина во время слишком поспешного возвращения домой?

Путник остановился за спиной Ниля, и я ощутила, как от этого резкого движения сердце моего властителя тревожно встрепенулось.

– Если кто-то иной по неосторожности нанесет ей вред – беды не случится. Музыка снисходительна к чужим ошибкам. Но если вы сами, юный мастер, умышленно поднимете руку на этот инструмент, если же вознамеритесь уничтожить его и доведёте намерение до конца – сделке придет конец, и скрипка умолкнет навеки.

– Ну, а что же моя душа? Что станет тогда с ней?

– А это решение, – улыбнулся краешком губ Путник, – уже будет в моей власти.

Никкель судорожно сглотнул, не в силах произнести ни слова. Мрак за окном сгустился. Пламя единственной лампы вспыхнуло ярче, и по стенам мастерской побежали пляшущие тени, похожие на сгорбленные силуэты скрипачей. В этот миг внутри Ниля что-то едва ощутимо дрогнуло, будто старая дверь, которую тихо, но поспешно закрыли изнутри.

– Хорошо.

Стоило ему это произнести, как по моему корпусу пробежала алая нить, будто живой корень пророс вглубь древесины. В ту же секунду футляр закрылся сам собой, и юноша с изумлением заметил, что помимо него в мастерской не осталось ни единой живой души. Только одна – полуживая. С того дня он больше не встречал пресловутого Хранителя совершенства, но имя его еще долго не покидало мыслей Ниля. Лишь однажды прошлое дало о себе знать, но тайну этого события еще рано раскрывать.

Я не помню, кто первым коснулся кого. Быть может, я сама потянулась к его рукам, как пламя к фитилю, а может, он сам вдохнул в меня жизнь своим прикосновением. Но с тех пор мы звучим единым телом. Я ощущаю его пульс сквозь древесину и не знаю, где кончается его жизнь и начинается моя. Этот момент навеки останется в памяти Никкеля. Я это знала, как знаю и то, что происходило с ним задолго до моего рождения. Его эмоции отпечатались в моем лаке, и теперь я ношу их, как неизгладимый след, что не подвластен ни времени, ни забвению. И каждый звук, что родится под его рукой, будет напоминать ему о том, что часть его существа отныне заключена во мне. Ведь в ту ночь родился не только инструмент. Тогда же родился и он сам – обновленный, просветленный, перерожденный в древесной плоти.

***

Утром ровно в девять часов, когда Ниль со страхом ступил на сцену в своем ветхом, подлатанном бордовом сюртуке, сердце его тревожно стучало, исполняя прелюдию грядущего испытания. Его каштановые волосы упорно не принимали того факта, что ему надлежало выглядеть подобающе, упорно завиваясь в разные стороны. Зал, где ученикам предстояло вступить в состязание, был объят мягким полумраком. Сквозь высокие окна струился солнечный свет, таявший в пыли. Директор Лонгсьерро стоял за кафедрой с скрещенными руками, наблюдая, как готовятся дуэлянты: один с надменно-самовлюбленным выражением, другой – с зыбкой решимостью, что уже начинала таять под тяжестью ожидания.

Я осматривала этот величественный чертог с немым восхищением: высокий сводчатый потолок, аккуратные ряды кресел, приподнятая на несколько ступеней сцена. Холодные мраморные стены обрамляли малиново-алые портьеры, резные колонны поддерживали своды, а живые цветы в вазонах расставляли яркие акценты у проходов и балюстрад. Пол устилали темные, местами потертые доски, хранившие память множества шагов. И во всем этом благообразии чувствовался какой-то странный отзвук, словно эхо давно потухших нот, когда‑то сорвавшиеся со струн. Восторг переполнял меня изнутри, переливаясь в деки. Быть может, для иных это место покажется чересчур вычурным и затемненным, но мне, созданию, рожденному лишь вчера, не было с чем сравнить. А посему каждый миг, проведенный в этом зале, казался мне настоящим откровением: мне не терпелось познать все чудеса человеческой жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В переводе с ит. – академия искусств

2

Мастер, изготавливающий струнные инструменты (скрипки, гитары, лютни и т. д.)

3

В переводе с ит. – Ха!

4

Крепкий спиртной напиток из виноградных выжимок, дешёвый, резкий, часто считался «напитком бедняков».

5

В переводе с ит. «дедушка».