Голос бездны

– Капитан, – сухо сказала Орлова. – Решение должно быть основано на фактах, а не на эмоциях. Факты таковы: оператор сообщает о голосах из бездны, предсказывающих будущее. Его физиологическое состояние вызывает вопросы. Продлевать его вахту – безответственно.

– Маргарита Семеновна, – неожиданно жестко парировал Седов. – Вы сами сказали, что активность в секторе растет. Игнорировать это – тоже безответственно. – Он перевел взгляд на Алексея. – Волков, слушай приказ. Ты остаешься на станции. Но! Никаких самостоятельных действий с манипулятором, с ингибиторами, ни шага за пределы стандартных протоколов. Мы со своей стороны запустим телеуправляемый необитаемый аппарат для дополнительной разведки в секторе «Гекла-7». На это уйдет примерно двенадцать часов. Его данные будут окончательными. Если он покажет критику – будем думать. Если нет – «Аргус» спускается за тобой. Это мое последнее слово.

Алексей кивнул, чувствуя слабое, жалкое подобие надежды.

– Понял. Ожидаю данные от ТНПА.

Связь прервалась. Он остался один. Сознание, отягощенное гипоксической дымкой, все же ухватилось за соломинку: двенадцать часов. Телеуправляемый аппарат. Это был шанс.

Но бездна, казалось, не собиралась ждать. Через час после сеанса связи, когда Алексей пытался заставить себя съесть что-то, его мир вздрогнул.

Не физически. Визуально.

Он сидел перед монитором с телеметрией, и вдруг строки данных поплыли, превратились в серую рябь, а затем из них, как из старых, испорченных видеокассет, проступило изображение. Сначала нечеткое, полосатое, потом все яснее.

Он видел интерьер «Прометея». Но не тот, что был вокруг. Это был хаос. Аварийное освещение, мигающее кроваво-красным. По стене главного модуля зияла трещина, из которой сочилась, нет, не вода – какой-то густой, черный, словно смоляной дым. На полу, в луже конденсата и масла, лежало тело в скафандре. Без шлема. Лица не было видно, только седые, коротко стриженные волосы, слипшиеся от темной жидкости. Женщина. Маргарита Семеновна? Нет, она на поверхности. Кто?..

Камера, точка зрения этого видения, медленно повернулась. В проеме разрушенной переборки, ведущей в шлюзовую камеру, стояла фигура. Высокая, в аварийном гидрокомбинезоне станции. Она была к нему спиной. И медленно, с нечеловеческой механистичностью, поворачивалась.

Сердце Алексея замерло. Он узнавал эту спину, этот затылок.

Это был он сам.

И в тот момент, когда фигура в видении должна была повернуться лицом, изображение дернулось, исказилось и рассыпалось на пиксели, вернув на экран обычную телеметрию.

Алексей сидел, не дыша. Руки леденели. Это было не внешнее видение. Оно пришло прямо на монитор, в систему. Значит, это не галлюцинация его мозга. Это был сигнал. Еще одна «трансляция». Но на этот раз – визуальная. И она показывала возможное будущее «Прометея». Разрушенную станцию. Труп неизвестной женщины. И… его самого. Но того, каким он, возможно, станет.

«Каждое предотвращенное событие… вносит коррективы».

Мысль ударила, как обухом по голове. А что, если это видение – уже последствие? Его первое сообщение Седову, его настойчивость – они уже что-то изменили? Создали новую ветку, в которой «Прометей» все равно гибнет, но по другой причине и с другими жертвами?

Головокружение накатило с новой, невиданной силой. Комната поплыла перед глазами. Он судорожно вдохнул, ухватившись за стол. В ушах зазвенело. Он почувствовал не просто нехватку воздуха, а ощущение, будто его мозг медленно погружают в густой, удушливый сироп. Цена. Синхронизация с каналом из будущего требовала энергии, и брала ее из самого доступного источника – из кислородного обмена его собственных нейронов.

Он дополз до медицинского отсека, нашел кислородную маску, подключенную к баллону с воздушной смесью. Сделав несколько глубоких вдохов, он почувствовал некоторое облегчение. Туман отступил. Но понимание осталось: маска – это паллиатив. Процесс был внутри него. Он горел.

Вернувшись к консоли, он сжав зубы, принял решение. Он не может ждать двенадцать часов. Телеуправляемый аппарат с «Вернадского» придет слишком поздно или может не прийти вовсе (а что, если в той новой ветви будущего «Вернадский» тоже что-то происходит?). Ему нужны глаза и руки прямо сейчас.

На «Прометее» был свой, небольшой, но маневренный телеуправляемый подводный аппарат «Гном». Его радиус действия – пять километров. До «Геклы-7» – шесть. На пределе. Риск потерять дорогостоящее оборудование. Но риск потерять станцию и жизнь был выше.

Работая уже на чистом автоматизме, сквозь нарастающую волну тошноты и звона в ушах, Алексей начал подготовку «Гнома» к запуску. Он загрузил в его отсеки набор датчиков и, нарушая все инструкции, крошечную капсулу с ингибитором ТК-7-альфа, взятую из аварийного запаса. Капсула была снабжена простым механическим инжектором, срабатывающим от сигнала с пульта.

Запуск прошел в ледяной тишине, нарушаемой лишь его собственным тяжелым дыханием в кислородную маску. «Гном», похожий на желтого металлического паука с фарами-глазами, выплыл из шлюзовой камеры и исчез во тьме, оставляя за собой слабый шлейф пузырьков. На экране контроля загорелась карта с маршрутом и медленно ползущей точкой.

Теперь снова ждать. Но ожидание было активным, наполненным мучительным отслеживанием всех параметров «Гнома» и своих собственных. Гипоксические эпизоды учащались. У него начало двоиться в глазах. Один раз он на несколько секунд потерял сознание, ударившись головой о край панели. Очнулся в луже собственной слюны, с резкой болью в виске и с жуткой, кристальной ясностью мысли на мгновение: «Я умираю. Здесь. Сейчас».

Он вколол себе стимулятор из аварийной аптечки. Запрещенный протоколом, но протоколы уже летели к чертям. Укол подействовал – ясность вернулась, но за нее пришлось заплатить дикой тахикардией и дрожью в руках.

«Гном» достиг окраины «Геклы-7» через три часа. Картинка с его камер была сюрреалистичной. Дно здесь было не плоским, а покрытым странными, похожими на гигантские мозговые извилины, структурами – выходами метангидратов. Из некоторых сочились пузырьки газа. Датчики зашкаливали. Метан, сероводород. Температура грунта была выше нормы. Это был котёл, готовый взорваться.

Алексей вел аппарат к координатам, указанным в «послании». Он должен был взять пробу грунта на максимальной глубине. «Гном» выпустил тонкий бур. Процесс пошел.

И в этот момент на периферии кадра что-то мелькнуло. Не биолюминесценция. Что-то большое, темное, отражающее свет фар. Оно быстро скользнуло за гряду гидратов и исчезло. Алексей замер. Глубоководная фауна? Возможно. Но что-то было не так в этом движении. Оно казалось… целенаправленным. Не хаотичным, как у слепой рыбы или ракообразного.

Бур завибрировал, достигнув нужной глубины, и начал забор пробы. В этот самый момент все датчики «Гнома» взвыли. Сейсмограф нарисовал вертикальную линию. Грунт под аппаратом дрогнул. Из трещины прямо перед ним с силой вырвался столб мутной воды и газа, подняв облако ила.

Началось.

Не полномасштабный выброс, но предвестник. Пробка треснула.

– Нет, черт, еще нет! – прохрипел Алексей, его пальцы взлетели над пультом.

Он отозвал бур и развернул «Гнома». Нужно было уводить аппарат от эпицентра и делать инъекцию сейчас, пока цепная реакция не пошла по всему пласту. Согласно данным, ингибитор нужно было ввести в конкретную точку на склоне, чтобы стабилизировать пласт снизу.

«Гном», кренясь от подводного толчка, пополз в сторону. Картинка тряслась. Ил оседал медленно. И в рассеивающейся мути Алексей снова увидел ТО. Теперь яснее. Это была не рыба. Это был предмет. Металлический. Цилиндрической формы. Частично зарывшийся в ил. И на его корпусе, слабо отражая свет фар, был виден стершийся, но узнаваемый символ: шестигранник с вписанной в него стрелой. Международный символ радиационной опасности.

Ледяной ком встал в груди. Это не природный объект. И уж точно не их. Это что-то иное. И оно лежало здесь, в самом эпицентре надвигающейся катастрофы.

Но думать было некогда. Датчики показывали, что давление в пласте нарастает лавинообразно. Еще минута-две – и выброс станет необратимым.

Алексей навел манипулятор «Гнома» с инжектором на заданные координаты. Руки тряслись так, что он трижды промахивался. Наконец, датчик подтвердил контакт с грунтом.

– Вводи! – он нажал виртуальную кнопку.

На экране был виден крошечный всплеск – выброс ингибитора под давлением в породу. «Гном» отшатнулся от отдачи.

И тогда мир закричал.

Не через динамики. Внутри его черепа. Пронзительный, нечеловеческий визг, белый шум боли и ярости, в котором мелькали обрывки образов: взрывающиеся глубины, рушащиеся города, лица в панике, и сквозь все это – тот самый цилиндр с радиационным знаком, падающий сквозь толщу воды в бездну, в прошлое, в НАСТОЯЩЕЕ.

Алексей закричал в ответ, вжав ладони в уши, но звук шел изнутри. Он рухнул с кресла на холодный металл пола, корчась в конвульсиях. Кислородная маска отлетела в сторону. В глазах потемнело.

А потом, так же внезапно, как началось, все прекратилось. Тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым хрипом его собственного дыхания.