Горькая нота

Глава 2

Студия дышала жаром прожекторов, хотя было всего восемь утра. Воздух стоял плотный, сухой, тёплый, такой, будто в нём растворили электричество, нервозность и ожидание. Лео ненавидел утренние репетиции. Но ещё больше он ненавидел слышать, как его голос звучит не так, как должен.

– Давай с проигрыша, – сказал он, кивая Феликсу.

Клавиши ожили первым звуком – мягким, точным. Барабаны вступили следом, уровень громкости чуть вздрогнул. Нико подключился с гитарой, Рай дал ритм.

Лео поднял микрофон. Левую руку чуть выше, чем обычно. Так он делал всегда, когда хотел спрятать дрожь.

Он вдохнул, на секунду задержал воздух и начал петь. Первые строки шли гладко. Выверенно. Почти привычно.

Но на третьем такте голос сорвался неуклюже, болезненно, как треснувшая струна. Тон слегка дрогнул, звук прошел с шероховатостью. Незаметно для обычного слушателя. Разрушительно для него.

Лео мгновенно замолчал. В студии разом стихли инструменты. Никто не смотрел прямо на него – все краем глаза, осторожно, будто боялись спугнуть что-то хрупкое.

– Давай ещё раз, – коротко сказал Лео.

Он старался говорить ровно, но звук вышел слишком глухим, будто внутри горла сидела заноза.

Феликс медленно повернул голову:

– Лео… может, передохнём пять минут?

– Нет.

Одно слово. Холодное. Тяжёлое.

Рай постучал палочками по барабану, пытаясь вернуть ритм атмосфере. Нико что-то тихо свистнул себе под нос. Только Кей смотрел на Лео открыто, прямо. У него всегда были такие глаза, будто он видел людей насквозь.

И именно эти глаза Лео терпеть не мог.

Он поднял микрофон снова. Примерил его к горлу, словно оружие. И снова вдох. Выдох. Нота.

На этот раз сорвалась ещё раньше. Не громко. Не драматично. Но достаточно, чтобы внутри него что-то скрутилось в тугой, острый узел. Горло саднило. Дыхание сбилось. Перед глазами мелькнула тень.

Он отбросил микрофон на стойку чуть резче, чем нужно.

– Что за чёрт…

Нико шагнул вперёд, держа гитару как щит:

– Бро… ты сам слышишь? Ты сорван.

Лео подался вперёд, взгляд сверкнул ледяной жесткостью.

– Я не сорван. Я… просто… – он резко замолчал, будто сам понимал: объяснений нет.

Кей мягко, почти не слышно, сказал:

– Ты срываешься второй день подряд.

Лео сжал кулаки. Пальцы побелели на костяшках так сильно он давил в ладонь ногтями.

– Ещё раз, – повторил он.

Его голос был безапелляционным. И в то же время… надломленным.

Феликс посмотрел на других. Ребята молча вернулись к инструментам.

Музыка снова начала собираться слой за слоем, но уже не была прежней. Теперь над ней стояла его тень – тяжёлая, напряжённая.

Лео снова поднёс микрофон к губам… и не запел.

Секунда. Вечность.

Он просто стоял, ощущая, как воздух режет горло, как внутри скребётся неприятная усталость. Вчерашний концерт. Недосып. Тревога. Паника, которую он прятал так глубоко, что никто даже не догадывался, как близко она стоит к его голосу, к его дыханию.

Он отступил на шаг. Потом ещё один.

– Всё, – сказал он, удивляясь, как тихо звучит его голос. – Перерыв. Пять минут.

Музыканты переглянулись. Но никто не возражал.

Лео прошёл мимо них, чувствуя взгляды в спину. Они думали, что он злится на оборудование. Или на них.

Но он злился только на себя.

Голос трещал. Холод пробирался под кожу. А в голове звучал один и тот же страх, который он пытался игнорировать: А что если однажды я не смогу петь вовсе? Что останется от легенды без голоса?

Лео вышел в коридор, сделал несколько глубоких вдохов, но воздух там был такой же тяжёлый, как в студии. Он наклонился вперёд, оперившись ладонями в колени, пытаясь выгнать из груди тот неприятный комок, который мешал ему дышать.

Это было глупо. Смешно. Унизительно. Легенда сцены не может бояться собственного голоса.

Он выпрямился, провёл рукой по лицу, убирая липкие от пота волосы. И вернулся в студию, будто решил, что если будет достаточно злиться, голос соберётся обратно.

Музыканты уже заняли свои места, делая вид, что всё в порядке. Но взгляд Феликса выдал их всех – он был слишком внимательный. Слишком честный.

Лео почувствовал, как внутри снова что-то дрогнуло.

– Начнём с начала, – произнёс он ровно.

Феликс нажал на клавиши. Аккорды прозвучали мягко, но чуть глуше, чем обычно. И Лео услышал это.

– Стоп.

Он вскинул руку так резко, что Нико едва не дёрнул струну. Феликс моргнул:

– Что не так?

Лео подошёл ближе к колонке, прислушался и произнёс:

– Звук грязный.

– Лео, – осторожно сказал Феликс, – мы используем тот же пресет, что вчера.

– Мне плевать, что вы использовали вчера. Сегодня это звучит грязно.

Он сделал шаг назад, начал ходить по студии короткими, нервными шагами. Тот ритм, который в нём обычно жил – мощный, сцепленный с музыкой, сейчас распадался на обрывки раздражения.

– Верни чистоту на верхних частотах. И убери лишний реверб. Он давит.

Феликс вздохнул тихо, но с ноткой усталости:

– Лео, реверб стандартный.

– Мне всё равно. Я сказал убрать.

Рай покрутил палочки между пальцами, делая вид, что занят, но бросил быстрый взгляд на Кея. Тот сидел, тихий и неподвижный, как статуя, и наблюдал с тенью беспокойства.

Нико, не выдержав паузы, пробормотал:

– Может, это не звук грязный, а ты сегодня… ну… сам…

Лео мгновенно повернулся к нему. Взгляд стальной, опасный, почти болезненно острый.

– Что я? – спросил он тихо.

Тишина упала так тяжело, что воздух стал плотнее.

Нико поднял руки:

– Забей. Не важно.

Но было важно.

Потому что впервые за долгое время Нико позволил себе сказать правду. А Лео впервые за долгое время не смог её не услышать.

Он отвернулся, снова вслушался в звучание колонок, хотя она уже молчала. И всё равно слышал “грязь”. Не там, где звук. Там, где раньше была уверенность.

Он чувствовал, что контроль ускользает. А для Лео отсутствие контроля было хуже всего. Он сделал глубокий вдох, обернулся к музыкантам и резко сказал:

– Ладно. Начнём заново. Играйте лучше.

Феликс открыл рот, будто хотел возразить, но закрыл. Кей опустил взгляд. Рай стиснул губы, но задавать темп начал ровно.

Музыка пошла. Ровная, сильная, сложенная из четырех разных характеров, собранных годами. Но Лео слышал в ней только собственную слабость.

Он пытался встать по центру, поймать ритм, войти в свою привычную роль, ту самую, в которой он был королём сцены, ледяным богом прожекторов.

Но голос внутри звучал громче музыки: Ты теряешь форму. Они знают. Ты срываешь голос. Ты больше не идеален. И скоро это заметят все.

Он стоял, слушая, и каждую секунду раздражение росло – не на звук, не на ребят, а на себя. Потому что в этой музыке, такой техничной и отточенной, был единственный слабый элемент.

Он.

Фраза сорвалась с его губ прежде, чем он успел подумать:

– Всё неправильно. Вы играете неряшливо. Это звучит… дешево.

На секунду ударные сбились. Нико приподнял голову, будто хотел сказать что-то резкое. Феликс закрыл глаза, медленно выдохнул.

Но Кей просто тихо произнёс:

– Лео… это ты звучишь иначе.

Репетиция рассыпалась, как песок между пальцами.

Лео вышел из студии быстрее, чем кто-либо успел его остановить. Коридор встретил его запахом тёплой пыли и холодного металла. Светильники над головой мерцали, будто пытались успеть за его сердцем, стучащим слишком тяжело, слишком быстро.

Он провёл ладонью по шее, там, где вибрация голоса должна была быть сильной и ровной. Но под пальцами было напряжение. Слабость. Боль.

Чёрт.

Он сжал зубы, чтобы не выругаться вслух. Ему нельзя показывать этого – ни парням, ни менеджеру, ни, тем более, фанатам. Легенда не может хрипеть. Легенда обязана сиять ровно, чисто, без помарок.

– Лео! – послышался голос сбоку.

Джош – менеджер, друг семьи, иногда почти брат, быстрым шагом догнал его и встал поперёк пути. Лео еле удержался, чтобы не толкнуть его плечом.

– Нам нужно поговорить, – сказал Джош, глядя слишком прямо, слишком серьёзно.

– Не сейчас, – Лео прошёл было мимо.

Но Джош схватил его за предплечье твёрдо, но без грубости.

– Это важно.

Лео замер. Он устал. Он злится. Но если Джош говорит “важно”, значит, действительно важно. Он медленно выдохнул, будто готовился к удару.

– Ладно. Говори.

Они отошли к окну в коридоре – высокому, широкому, из которого открывался вид на ночной город. Снег падал крупными хлопьями, освещённый неоном. Казалось, что снаружи тише, чем внутри.

– Что-то случилось с контрактом? – сухо спросил Лео.

Джош потёр переносицу – плохой знак. Слишком знакомый.

– Слушай… Я предупреждал тебя пару недель назад: лейбл хочет больше открытости. Больше интервью, больше закулисных материалов. Фанатам нужны эмоции.

– Мои эмоции не продаются, – отрезал Лео.

– Ты не слушаешь, – спокойно произнёс Джош. – Контракт пересмотрели. Добавили пункт о сотрудничестве с прессой.

Лео замер, как будто воздух стал бетонным.

– С кем именно?

Тишина длилась ровно три секунды, но каждая стоила год жизни.

Джош вздохнул:

– “Городская Волна”.

– Нет, – сразу сказал Лео. – Отмени.

– Уже нельзя.

Словно надломленный кусочек льда отвалился внутри него.

– Сколько интервью? – спросил Лео медленно, будто боясь услышать ответ.

– Это не интервью, – Джош отвёл взгляд. – Это… доступ. Эксклюзивный.

Сердце Лео ударило больно.

– Поясни.

– Они присылают журналистку. Она проведет с нами месяц. За кулисами, на концертах, в отелях, в автобусе. Она будет… наблюдать. Писать.

Оглушающий гул пробился в уши Лео, будто рядом взорвали колонку.

– Джош, – произнёс он, не узнавая собственного голоса, – ты сейчас шутишь?

Менеджер покачал головой.

Лео шагнул ближе, и воздух между ними натянулся, как струна.

– Ты же знаешь, что я не работаю с прессой.

– Знаю.

– Знаешь, что я не позволяю чужим смотреть, как я живу.

– Да.

– Тогда почему. Ты. Подписал?

Джош выдержал его взгляд. Не испуганно, по-своему отчаянно.

– Потому что иначе нас бы снимали с части тура.

– Меня бы это устроило, – зло бросил Лео.

– Лейбл – нет.

Лео провёл рукой по волосам, резко, почти вырывая пряди. Снег за окном падал мягко, но внутри него рос шторм.

– Ладно, – тихо сказал он. Слишком тихо. – Значит так. Она приходит и уходит. Я сделаю всё, чтобы она сбежала на второй день.

Джош жёстко покачал головой:

– Лео, не надо.

– Я предупредил.

– Эта девушка не виновата. Она просто делает свою работу.

– Её работа – лезть в мою жизнь. – Лео засмеялся коротко, горько. – И вы ещё удивляетесь, что журналистов я ненавижу?

Джош хотел что-то сказать, но Лео уже отвернулся. Он пошёл по коридору быстрым, резким шагом, как охотник, которому показали цель. И всё же, когда он дошёл до дверей студии, он остановился.

Рука зависла над ручкой.

Он тихо произнёс самому себе, отражению в стекле, пустоте:

– Никакая пресса не увидит, как всё разваливается. Никто.

Лео зашел медленно, будто извиняясь, но на него смотрели осуждающе. Сначала ушёл Нико, бурча себе под нос о том, что пора менять струны. За ним Рай, вертя в пальцах палочки, как будто те могли подсказать, что делать с другом, который разваливается на глазах. Феликс выключил клавиши, задержался взглядом на Лео чуть дольше остальных, но ничего не сказал. И только потом медленно поднялся Кей, кивая коротко, будто обещая: я рядом, если понадобится. Хотя они оба знали: Лео всё равно не позовёт.

Когда дверь закрылась за последним участником, тишина накрыла зал, будто тяжелое одеяло.

Лео остался стоять в центре студии. Сцена без публики выглядела странно пустой: провода, усилители, стойки с микрофонами – всё ждало звука, которого сейчас не было. Обычно эта тишина приносила ему покой. Сегодня давила.

Он убрал волосы с лица, провёл ладонью по шее, там, где должно было жить вибрационное тепло голоса. Но там была только усталость. И страх.

Он поднял микрофон. Просто чтобы почувствовать вес – родной, привычный. Микрофон всегда был его якорем. Домом. Тем единственным, что не предавало.

А если теперь предаст и он?

Мысль прошла по позвоночнику, как ледяной ток.

Лео поставил стойку ровнее, вдохнул и тихо, почти шёпотом, взял первую ноту. Она вышла. Но тусклой. Хрипловатой. Уставшей.

Он закрыл глаза, попытался выровнять звук – медленно, осторожно. Внутри поднялась паническая дрожь.

Он усилил голос. Слишком резко. Нота надломилась. Острая, реальная, как треск стекла.

Лео резко замолчал. Микрофон дрогнул в его руке.

Он медленно опустился на ступень сцены, сев на край, локтями упершись в колени. Руки сжимали микрофон так сильно, будто, если он отпустит, всё вокруг рухнет.

Тишина ложилась на плечи тяжёлым грузом. Он слышал собственное дыхание – неровное. Слышал стук сердца – слишком быстрый. Слышал, как внутри поднимается чувство, которого он ненавидел больше всего: слабость.

Он поднял взгляд на пустой зал. Когда-то здесь была толпа. Гремела музыка. Тысячи голосов звали его по имени. Теперь пустота.

Лео попытался представить себе сцену на следующем концерте. Он выходит, свет ударяет в глаза, публика взрывается. Он открывает рот… и голос… не идёт.

В груди что-то болезненно рванулось.

Он резко встал, будто хотел сбежать от собственных мыслей. Но зал был пуст, выхода от страха не было. Он прошёлся вдоль студии, ощущая шаги слишком тяжёлые. Остановился у стены, где висели акустические панели, положил ладони на гладкую поверхность. Вдохнул. Выдохнул.

– Я справлюсь, – сказал он вслух. Слишком тихо. Слишком неуверенно.

Он не поверил себе. Даже собственное эхо не ответило.

Лео ударил по панели кулаком не сильно, просто чтобы почувствовать хоть какой-то отклик от мира. Ничего. Только тупая боль в пальцах.

Он сжал кулак. И прошептал:

– Я не имею права развалиться. Не сейчас. Не никогда.

Но тень внутри уже росла. Она была рядом, где-то за его плечом, там, где свет прожекторов не достает. Тень его страха. Тень выгорания. Тень человека, которого никто не знает под образом легенды.

И в этой невыносимой тишине, громче любого аплодисмента, прозвучала мысль, от которой у него сжалось сердце:

А вдруг я уже разваливаюсь?

Гримёрная встретила Лео тусклым светом и запахом пудры, пота и старой косметики – запахом, который он ненавидел почти так же сильно, как журналистские вопросы. Лампы вокруг зеркала горели наполовину: одна мигала, другая перегорела ещё вчера, но так никто и не поменял. Тени лежали на его лице неровно, будто подчёркивали всё, что он пытался скрыть.

Он подошёл к зеркалу, упёрся обеими руками в столешницу и наклонился ближе.

Отражение смотрело холодно. Уставшие глаза. Непривычно бледная кожа. Челюсть, напряжённая так сильно, будто могла треснуть.

Лео ненавидел это зеркало. Оно не лгало.

Он выпрямился, пытаясь расправить плечи, но тело слушалось через силу. Горло саднило. Голос будто висел на нитке, которая вот-вот порвётся.

Почему так? Почему сейчас? Почему именно перед туром?

Он провёл пальцами по шее. Жёсткая линия мышц под кожей дрожала. Нет, не от холода – от того, что он держал себя слишком долго, слишком сильно.

Другой бы дал себе отдых. Он нет. Другой бы признался команде. Он никогда. Другой бы сказал менеджеру, что не справляется. Он легенда. Легенды не имеют права падать.

Он сжал зубы, словно пытался удержать в себе громкий, неуместный зов паники. Но внутри уже трещало.

Он резко включил верхний свет – яркий, безжалостный. Тени исчезли, но стало хуже: теперь он видел каждую линию усталости, каждую тень под глазами, каждую точку напряжения в лице.

Он поднял руку и провёл по экрану зеркала. Стекло было холодным, и это раздражало ещё больше.

Вдруг он услышал собственный голос – тихий, неуверенный, будто говорил другой человек:

– Ты… слаб.

Фраза ударила сильнее, чем микрофон, брошенный на сцену. Лео резко выдохнул, чувствуя, как в груди поднимается что-то тёмное, тяжёлое, плотное. Эмоция, которую он годами держал под контролем. Но сегодня контроль треснул.

Он потянулся к бутылке с водой, открыл, сделал глоток… И вода обожгла горло. Слишком резко. Слишком больно.

Бутылка выскользнула из его руки и с глухим стуком ударилась о пол. Простой звук. Но он стал искрой. Лео ударил кулаком по столешнице один раз. Второй. Третий.

Сила ударов была не разрушительной, а отчаянной. Как будто он пытался выбить из себя слабость. Как будто мог вытрясти из груди то, что давило на него последние месяцы.

Он остановился, тяжело дыша. Руки дрожали. Боль в костяшках пульсировала. Голова шумела. Он снова посмотрел в зеркало, но увидел не себя. Он увидел того, кем боится стать: Человека, который больше не может выйти на сцену. Человека, который больше не может петь. Человека, чей талант заканчивается.

Тень на его лице стала глубже. Тень страха.

– Я не могу… – прошептал он. И это было страшнее любых криков.

Он коснулся горла пальцами, там, где голос всегда давал ему силу. Теперь пустота. Тишина. Отзвук боли.

Он выдохнул, медленно, сдавленно. И впервые признал, хоть ненадолго, хоть в себе:

– Я… ломаюсь.

Слова вырвались, как признание, которое он прятал годами. Слова, от которых хотелось убежать так далеко, что снег за окном казался тёплым убежищем. Но когда он снова поднял взгляд, в зеркале отражался мужчина, который всё ещё стоял. Который ещё не сдался. Который боялся сильнее, чем признавал. Но стоял.

И Лео, прислонившись лбом к холодному стеклу, тихо сказал не просьбу, не клятву, а почти мольбу к самому себе:

– Держись. Ещё немного. Тур скоро начнётся. Ты должен быть легендой. Даже если голос трещит.

Он выключил свет резко, погружая комнату в темноту. И в этой темноте впервые стало ясно: его тень растёт быстрее, чем он успевает её догонять.

* * *

Общий зал отдыха всегда был наполнен звуками: смехом, спором, музыкой, едой в пластиковых контейнерах, перебранкой о том, кто украл чьи наушники. Но сегодня атмосфера зависла тяжёлой тишиной, как перед грозой.

Рай сидел на диване, барабанные палочки крутились в его пальцах автоматически, будто организм сам удерживал привычный ритм, пока голова пыталась осознать хаос.

Нико ходил взад-вперёд по комнате, гитара болталась на плече. Он не снимал её даже в перерывах, говорил, что так думается лучше. Сейчас это выглядело так, будто он держится за инструмент, чтобы не сорваться.

Феликс расположился за столом, перед ним стояла чашка кофе, но он не пил. Взгляд неподвижный, сосредоточенный, с той редкой тревогой, которую он не показывал никому, кроме своих.

Кей сидел в кресле у стены, вытянув ноги вперёд, скрестив руки на груди. Он казался спокойным, слишком спокойным. Но его глаза выдавали напряжение.

Наконец Рай не выдержал:

– Кто-нибудь объяснит мне, что, чёрт возьми, происходит?

Нико остановился:

– Что происходит? Он разваливается, вот что.

– Не драматизируй, – отозвался Феликс, хотя в голосе дрожала сомнительная уверенность.

– А кто драматизирует?! – Нико сделал резкий жест рукой. – Ты слышал его сегодня? Он срывается с каждой ноты. Я такого не видел. Никогда.

Рай кивнул, нервно постукивая палочками: