Горькая нота

Джош поморщился:

– Супер. Ещё лучше.

– Простите, – попыталась уточнить Ариэль, но мужчина из соседней газеты перебил её раздражённым шёпотом:

– Сиди тихо, новенькая. Сейчас звезда проснётся и всё начнётся.

Её пальцы сжались. Она снова посмотрела на двери. И почувствовала, что напряжение в воздухе меняет тон, как вибрация, предвещающая грозу.

И правда, через секунду коридор стал тише. Как будто кто-то перекрыл шум за углом. Гул голосов стих. Даже вспышки камер замерли.

Джош выпрямился.

– Он идёт, – сказал он одними губами.

И все повернули головы к дверям. Ариэль тоже. И почувствовала, как сердце делает маленький болезненный скачок, тот, что бывает в моменты, когда понимаешь: дверь сейчас откроется, и всё изменится. Но двери так и не открылись. Вместо этого послышались уверенные, ровные шаги – тяжёлые, но не спешные. Шаги человека, который никогда не извиняется за поздний приход.

Затем голос Джоша, тихий, уставший:

– Лео, пожалуйста, попробуй…

– Джош, – коротко ответил другой голос. Холодный. Твёрдый. – Я знаю, что делаю.

У Ариэль кровь похолодела. Не от страха – от узнавания. Так звучат люди, которых ничто не сдвинет, если они приняли решение.

Дверь открылась медленно. Будто кто-то хотел нагнать драматизм, но драматизм был естественным. Он вошёл. И пресс-зона, казалось, стала меньше. Лео был выше, чем она ожидала. Худощавый, но с внутренней силой, которая ощущалась в каждом движении. Черная одежда подчёркивала бледность кожи и тёмные, глубоко посаженные глаза.

Он стоял, как человек, привыкший к вниманию, но презирающий его. Взмах ресниц и он оглядел комнату. Быстро, отрывисто. Оценивая. Отсекая лишнее. Когда взгляд скользнул по Ариэль, она едва заметила, как его бровь чуть дрогнула. Не удивление. Не интерес. Скорее мгновение, когда незнакомца пытаются прочесть.

Она встретила его взгляд. И тот не переломил её. Он просто… раскрыл перед ней настоящего Лео: усталого, раздражённого, на пределе. Глянца в нём не было вовсе. Он стоял перед прессой, как перед врагами.

Он остановился у баннера NOVA: Winter Tour, не приближаясь к столу, не дотрагиваясь ни до одного микрофона. Будто и без того знал: всё внимание уже принадлежит ему.

Джош шагнул вперёд, собираясь сказать формальную вступительную речь, но Лео жестом остановил его коротким, почти ленивым, но настолько выразительным, что Джош сразу смолк.

– Давайте быстро, – сказал Лео.

Голос хрипнул на первом слове, едва, почти незаметно, но Ариэль услышала. Она не могла не услышать, она тренировала слух годами. Журналисты засуетились, поднимая камеры. Никто не прокомментировал срыв. Никто кроме неё.

Лео посмотрел на журналистов, не медля, но и не торопясь. Его взгляд был секущим, как холодный нож, и каждый, кто попадал под него, ощущал лёгкое неприятное покалывание.

Первой заговорила женщина из модного журнала:

– Лео, вы отлично выглядите после вчерашнего концерта. Сложно ли держать такую форму в туре?

– Нет, – ответил он.

Женщина ожидала продолжения. Но его не было. Она неловко улыбнулась и отступила. Следующий журналист поднял руку:

– Планируете ли вы расширять тур?

– Это не моя компетенция.

Снова тишина.

Журналисты начали переглядываться. Кто-то нервно перекрутил ручку в пальцах. Кто-то выдохнул, будто пытаясь вернуть лёгкость. Но её не было. Присутствие Лео делало всё напряжённым. Натянутым. Он отвечал ровно, но так холодно, что у тех, кто задавал вопросы, замерзал голос.

Ариэль наблюдала. Не глазами журналиста – глазами человека, который умеет различать оттенки. Он выглядел собранным. Уверенным. Но под этим лежало что-то другое. Тёмное. Усталое. Рваное по краю. И каждый раз, когда его голос чуть дрожал, она видела, как он сжимает пальцы в кулак, будто пытаясь удержать звук в горле силой.

Он был напряжён, как струна, натянутая до предела. И всё же не сломанная. Пока.

Очередь дошла до молодого парня в очках. Он спросил что-то о творческом процессе. Лео ответил так, словно вопрос был задан ради галочки – коротко, нейтрально, откровенно скучно.

И всё это время он был… недовольным. Не раздражённым. Не злым. А будто отстранённым от собственного тела. Словно всё это – пресс-подход, вопросы, камеры – были раздражителем, болезненной занозой.

И тогда произошло то, чего Ариэль не ожидала, но почувствовала заранее. Он посмотрел на неё. Не как на журналистку. Не как на помеху. А как на человека, которого пытаются прочитать.

Взгляд был прямым, резким, холодным. Словно он прожигал ей насквозь, проверяя: испугается ли? отведёт ли взгляд? сломается ли ещё до вопроса?

Но Ариэль смотрела спокойно. И впервые Лео слегка приподнял уголок брови, еле заметно. На долю секунды. Словно удивился. Или насторожился. Или узнал в ней что-то, что не хотел признавать: она видит больше, чем должна.

Он отвернулся так же резко, как посмотрел. Словно оборвал тихую, но слишком честную нить между ними.

Журналисты, уставшие от односложных ответов Лео, выглядели так, будто участвовали в каторжном интервью, а не пресс-подходе популярной группы. Камеры устало мигали. Джош то и дело поглядывал на часы, надеясь, что этот короткий кошмар вот-вот закончится.

Ариэль сидела тихо, блокнот лежал на коленях. Она слушала каждую интонацию, каждый вздох, каждую паузу Лео и чем больше слушала, тем отчётливее слышала то, чего другие не замечали: голос напрягался. Голос дрожал. Голос… болел.

Это не было очевидно. Не было катастрофой. Но для человека, который вырос среди музыки, сцен, вокалистов – это было ясно, как белый свет лампы.

И именно поэтому её вопрос уже сидел на кончике языка. Но она ждала. Ей нужно было выбрать момент.

Когда последний журналист задал какой-то скучный вопрос о планах на следующий год, Лео даже не притворился, что заинтересован. Он ответил двумя словами и уже собирался уйти.

И тогда Джош сказал:

– Последний вопрос.

Тишина сжалась. Все понимали: вот сейчас шанс. Но никто не решался. Все перегорели раньше времени. И Ариэль подняла руку. Легко. Спокойно. Точно. Джош замер – он прекрасно понял, что это не тот журналист, которого он хотел слышать последним.

Лео повернул голову. Медленно. Холодно. Его взгляд упал на неё, как лезвие, но она выдержала.

– Да, – сказал он. – Слушаю.

Он даже не пытался спрятать раздражение. Возможно потому что был уверен: она сейчас задаст такой же пустой вопрос, как и остальные. Но Ариэль выпрямилась. Закрыла блокнот. И задала то, ради чего вообще пришла.

– Лео, ваш голос звучит напряжённо. Скажите честно: вы уверены, что в таком состоянии выдержите весь тур?

Мгновение. И весь мир будто провалился в эту секунду. Журналисты замерли. Камеры зависли на одном кадре. Даже Джош приоткрыл рот, но не успел вмешаться.

Ариэль услышала только два звука: бах-бах – её собственное сердце, тиш-ш-ш – как будто тишина двинулась по комнате, как волна. А затем медленный, почти ленивый вдох Лео.

Он смотрел на неё так, будто она позволила себе прикоснуться к порезу, который он скрывал под кожей. Как будто она вторглась туда, куда никто не имел права входить.

В его глазах мелькнуло нечто опасное. Не удивление. Не возмущение. Узнавание. Она попала точно в рану.

Лео поднял подбородок, движение резкое, чуть хищное.

– Повторите? – тихо сказал он.

Тихо, но угрожающе. Она повторила. Твердо. Без дрожи.

– Я спрашиваю, сможете ли вы выдержать тур, если голос уже перенапряжён.

После её вопроса пресс-зона будто превратилась в вакуум.

Никто не двигался. Никто не дышал. Даже камера, оставленная включённой, казалась застывшей в воздухе, побаиваясь фиксировать момент, который мог стать началом громкого заголовка.

Лео смотрел на Ариэль так, будто пытался не просто понять её, а уничтожить само право задавать вопросы. В его взгляде не было злобы. Зато было опасное, почти личное напряжение.

Он сделал ещё один шаг вперёд.

Тень от его фигуры легла на пол, перекрыв часть света от софтбоксов. Ариэль оказалась прямо напротив него – ближе, чем остальные журналисты, ближе, чем он позволял кому бы то ни было.

Джош нервно сглотнул.

– Лео… – начал он.

– Молчать, – бросил Лео, даже не глядя на него.

Голос в этот момент звучал ровно, слишком ровно. Это был не ледяной контроль. Это была грань. Та самая, которую нельзя переходить. Он сосредоточил весь холод на одном человеке.

– Ты задаёшь вопросы о том, чего не понимаешь, – сказал он тихо, но каждый слог ударил, как стеклянная крошка. – Ты не знаешь, какой у меня голос. Не знаешь, в каком я состоянии. И уж точно не имеешь права делать выводы.

«Ты». Не «вы». Не «журналистка». Ты.

Ариэль почувствовала, как её сердце пропускает удар. Не от страха – от того, что он обращался к ней слишком лично. Будто она перешла за черту, которую сама ещё не осознала. Но она не отвела взгляд.

– Я слышу. – Голос её был мягким, спокойным. – И вижу. И… задаю вопросы, которые не имеют права задавать другие. Именно поэтому меня и прислали.

Лео сузил глаза. Теперь его эмоции были не спрятаны, а обнажены.

– Тебя прислали копать? – медленно спросил он. – Значит, ты решила начать с меня?

Ариэль слегка наклонила голову:

– Я задала профессиональный вопрос. Но вы реагируете так, будто я попала в больное место.

Он будто резко втянул воздух. Это была атака. Причём точная.

Журналисты замерли, цепляясь за каждый звук. Кто-то мысленно уже писал материал: «Лео Вайс взорвался на пресс-конференции». Но Лео шагнул ближе, на расстояние вытянутой руки.

– Ещё одна догадка, – сказал он тихо, низко, почти на пределе. – И ты пожалеешь, что вообще пришла.

Она услышала хрип в его голосе. Маленький. Скрытый. Но реальный. И в этот момент поняла: он не злой. Он на грани. Он боится. И от этого он опасен. Но она не дрогнула.

– Пожалеть? – переспросила она, чуть приподняв бровь. – Я делаю свою работу. А вы пытаетесь спрятать то, что на поверхности. И злитесь, потому что я увидела это раньше, чем ваш пиар-отдел.

Его дыхание сбилось. Вот теперь он сорвался. Не вокалом. Эмоцией.

– Ты… – он сделал шаг назад, словно сам от себя. – Ты понятия не имеешь, куда лезешь.

– Тогда объясните, – спокойно ответила Ариэль.

Эти слова ударили сильнее любого обвинения. Он даже прикрыл глаза, на секунду, словно собирался заорать, бросить микрофон или уйти из комнаты. Но ничего из этого не сделал. Вместо этого он резко, почти жестоко выдохнул:

– Ты не увидишь того, чего нет. А то, что есть… тебе всё равно не понять.

Он развернулся. Слишком быстро, слишком резко.

Джош шагнул к нему:

– Лео, давай спокойно…

– Я закончил, – бросил Лео, не оборачиваясь.

И вышел.

Когда дверь за Лео захлопнулась, в пресс-зоне наступила тишина – густая, как дым после взрыва.

Журналисты сидели, будто их выключили. Ни вопросов, ни комментариев. Только потрясённые взгляды, направленные то на дверь, то на Ариэль.

Джош провёл ладонью по лицу – жест человека, который хочет провалиться под пол.

– Вот же… мать его… – прошептал он так тихо, что услышали только стены.

Он посмотрел на Ариэль не злым взглядом, скорее измученно-отчаянным:

– Ты понимаешь, что только что произошло?

Она закрыла блокнот, аккуратно, почти медленно. В отличие от других её дыхание было ровным.

– Я задала вопрос, – спокойно сказала она.

– Да не вопрос, а детонатор, – буркнул один из журналистов. – Девочка, ты смелая… но безумная.

– Зато честная, – добавила женщина справа, но с оттенком тревоги.

Ариэль не ответила. Она поднялась со стула, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует энергия от их словесной дуэли. Не страх. Адреналин. Честность. И что-то ещё, что она пока не могла назвать.

Журналисты начали собирать оборудование, переминаясь и перешёптываясь:

– Он впервые так взорвался…

– Боже, у них же тур через неделю…

– Это попадёт в прессу? Или мы все делаем вид, что ничего не было?..

Джош, поймав эти шёпоты, резко повернулся к группе:

– Никто. Ничего. Не публикует.

– Но…

– Никаких «но». Ситуация нестабильная. Лео на пределе. Давайте не толкать его ещё сильнее.

Он говорил жёстко, но без злобы – отчаяние в голосе было слишком явным. Затем он посмотрел на Ариэль снова. Теперь более внимательно.

– Ты… видела то, что другие не замечают. – Голос стал тише. – Но, пожалуйста… будь осторожнее. Он сейчас как оголённый провод.

Ариэль слегка кивнула:

– Я не хотела его атаковать.

– Я знаю. – Джош тяжело вздохнул. – Это и пугает.

Он ушёл вслед за Лео, оставив прессу расходиться. Ариэль осталась на секунду одна и тут за её спиной раздался шорох. Она обернулась. У дверей стояли четверо, почти в ряд, как будто это была негласная делегация. Рай первым шагнул вперёд. С его лица исчезла легкость, осталась серьёзность.

– Он сильно вызверился? – спросил он.

– Он не был зверем, – ответила Ариэль. – Он… защищался.

Рай нахмурился, но не спорил. Феликс встал рядом. Его взгляду было некуда спрятаться, слишком внимательный, слишком понимающий.

– Ты попала в точку, – тихо сказал он. – Очень точно.

– Я задала вопрос, который услышала, – ответила она. – Не хотела ранить.

Феликс обменялся взглядом с Раем.

– Проблема в том, – сказал Рай, – что сейчас всё ранит.

Позади них стояли Нико и Кей. Нико прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его лицо было выражением чистого удивления:

– Слушай… я думал, что ты струсишь ещё на «Здравствуйте». А ты ему в лоб… вот так. – Он щёлкнул пальцами. – Уважение.

– Нико, не начинай, – хмуро бросил Феликс.

– Что? – Нико пожал плечами. – Я серьёзно. Эта девушка не из тех, кто моргает первым.

Он посмотрел на Ариэль, прищурившись:

– Но ты понимаешь, что теперь он тебя… запомнил?

Ариэль чуть напряглась:

– В плохом смысле?

– В любом смысле, – сказал Нико. – Лео помнит всех, кто его раздражает. И всех, кто его удивляет. А ты оба пункта сразу.

Она не успела ответить, Кей подошёл ближе. Он не улыбался. Но в его глазах было что-то… мягкое, едва заметное.

– Ты не испугалась, – сказал он негромко, без оценки, скорее как факт.

– А должна была? – Ариэль подняла бровь.

Кей задумчиво кивнул:

– Обычно люди боятся его намного раньше.

Она поймала себя на том, что смотрит прямо в его тёмные, внимательные глаза, и впервые почувствовала: ребята не против неё. Они просто боятся за своего фронтмена.

– Я не хотела ему навредить, – тихо сказала она.

– Мы знаем, – ответил Кей. – Но он сейчас… ломкий. И он этого не признает. Ни нам. Ни себе. Ни тем более тебе.

Рай покачал головой:

– Просто… будь аккуратна. Сегодня был лёд. Завтра может быть шторм.

Феликс добавил:

– Он не злой. Он загнанный.

А Нико не удержался:

– И с потрясающим эго, удачи тебе с этим.

Ребята разошлись, оставив Ариэль в коридоре.

Ариэль держала блокнот крепче, чем нужно. Её шаги были быстрыми, ей нужно было догнать Джоша, который пропал в лабиринте. Она повторяла себе, что просто делает свою работу, но тело всё ещё отзывалось на напряжение встречи с Лео.

Она свернула за угол и резко остановилась. Слишком поздно. Чья-то фигура появилась прямо перед ней. Она врезалась почти лицом в его грудь.

– Осторожнее, – хрипло сказал знакомый голос.

Рука легла на её локоть – сильная, горячая, абсолютно естественная, будто он делал это неосознанно. У него не было права так близко к ней стоять. Не сейчас. Не после всего, что произошло. Но он стоял. И она стояла.

Лео смотрел на неё сверху вниз, взглядом, который мог бы сжечь бумагу. Стальные глаза, в которых плескалась не только злость, но и странное, настороженное любопытство.

Она чувствовала запах его одеколона – холодный, резкий, с ноткой древесного дыма. И под этим ещё что-то: усталость. Живую, тяжелую, почти физическую.

Она выпрямилась, но он не убрал руку.

– Вы… – начала она, пытаясь говорить ровно, – …идёте не туда, что ли?

– Нет, – ответил он тихо. – Это ты идёшь туда, где лучше бы не стоять.

Она приподняла бровь:

– Угроза?

– Предупреждение.

Он наконец убрал руку с её локтя, но движение было слишком медленным, словно его пальцы на долю секунды задержались там, где им быть не следовало. Её кожа тут же отозвалась теплом. Нелепо. Неправильно. Она моргнула, пытаясь вернуть себе дыхание.

– Если вы собираетесь снова злиться, – сказала она чуть тише, чем хотела, – то хотя бы делайте это там, где меньше людей.

Его взгляд сузился.

– Ты думаешь, я злюсь?

Она сделала шаг назад, но он поймал её взгляд прежде, чем она успела уйти.

– Я знаю, что вы злитесь, – ответила она. – И знаю, почему.

Он наклонил голову чуть вбок, как животное, которое слушает, но ещё не решило: напасть или просто уйти.

– И почему же? – спросил он медленно.

Ариэль задержала дыхание на секунду. Это была тонкая линия: сказать и провалиться. Промолчать и потерять важный момент.

– Потому что я увидела то, что вы скрываете, – сказала она тихо, но уверенно. – И вы ненавидите, когда вас видят настоящим.

Его грудь приподнялась – короткий, тяжёлый вдох. Глаза блеснули чем-то, что было слишком похоже на боль, замаскированную под ярость. Но он быстро спрятал это.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – твёрдо произнёс он.

– Пока да, – мягко согласилась она. – Но вы сами дали мне повод узнать больше.

Его плечи слегка напряглись. Как будто эта мысль задела его сильнее, чем любой вопрос. На секунду он выглядел так, будто собирался развернуться и уйти. Но не ушёл. Вместо этого сделал шаг косяком ближе, ещё на полступени, и теперь расстояние между ними стало опасно маленьким.

– Послушай внимательно, – сказал он вполголоса, и от его тона по коже побежали мурашки. – Я не позволю тебе разрушить то, что я держу. Не позволю тебе вмешаться туда, куда тебе нельзя.

– А вы думаете, я пытаюсь разрушить? – спросила она.

– Ты уже начала.

Её дыхание сбилось. И в этот момент по коридору прошёл техник с огромным кофром для оборудования, шумно загрохотав колёсами.

Лео отступил, словно заклинание исчезло. Его голос стал снова холодным, профессиональным:

– Спроси что хочешь в рамках контракта. Но не лезь туда, что тебе не касается. Я ясно выражаюсь?

Ариэль улыбнулась едва заметно.

– Как стекло.

Он напрягся от этой улыбки. Словно она была вызовом. И на мгновение между ними повисло то самое напряжение – странное, тянущее, живое, которое они оба не хотели признавать. Но уже не могли отрицать.

Лео отвернулся.

– Это было предупреждение, – сказал он напоследок.

– А это был ответ, – сказала она тихо.

Он ушёл. Коридор опустел. Звук катящихся кофров стих. Рабочие ушли. Свет софитов за дверью пресс-зоны уже не бил по глазам.

Ариэль стояла одна, ощущая, как в груди медленно оседает то напряжение, которое держало её всю встречу. Словно внутренняя лавина наконец остановилась.

Она прислонилась к стене, закрыла глаза, ненадолго, на один глубокий вдох. Блокнот был всё ещё в руках, но она не могла написать ни слова. Потому что впервые за всё время она чувствовала не профессиональный азарт. Не удовлетворение от смелого вопроса. Не страх последствий. А что-то иное. Что-то, что жило в его голосе, когда он говорил тихо. Что-то, что мелькнуло в его глазах, когда она увидела то, что он скрывает. Что-то, что теплом осталось на её локте, где его пальцы задержались на секунду дольше, чем позволительно.

То, что не связано с журналистикой. Не связано с расследованием. Это было… личное. Как интонация, вырвавшаяся против воли. Как вдох, сорванный не злостью, а уязвимостью.

Она открыла глаза. Нельзя. Остановись. Но внутри что-то лишь усмехнулось. Она понимала, что уже переступила черту. Но задним числом её не вернёшь.

Где-то позади послышались шаги, но мимо прошли техники, ни один из них не обратил на неё внимания. Она отошла от стены, заставив себя сделать вид, что всё под контролем.

Нужно работать. Нужно фиксировать факты. Нужно сохранять дистанцию. Но когда она подняла руку, чтобы открыть блокнот, пальцы всё ещё дрожали. Она закрыла его обратно. Не сейчас.

На другом конце коридора, за дверью, ведущей к служебной лестнице, Лео стоял, упершись руками в перила. Он не слышал шагов, не видел людей – он сам их гнал прочь взглядом. Лицо было напряжённым, словно высеченным из льда.

Он пытался дышать ровно. Пытался заставить себя вспомнить, что он профессионал, фронтмен, человек, который держит стадионы. Но мысли возвращались к одному. К её вопросу. К её голосу. К её взгляду, который не дрогнул, когда он был в двух шагах от взрыва. Он закрыл глаза.

Почему она не испугалась? Почему её слова резали так точно? Почему она увидела то, что он давно прятал не только от прессы – от самого себя? И почему, чёрт возьми, его сердце отозвалось именно на неё?

Ответа не было. Он сжал перила так сильно, что костяшки побелели. Он не позволял людям подходить близко. Никому. Давно. Он держал стены высокими, ледяными, непробиваемыми.

Но эта девушка – журналистка, которую он должен был игнорировать, вошла в этот день в его мир так легко, словно дверь была открыта. И впервые за долгое время он не знал, что с этим делать. И это бесило. И пугало. И… притягивало.

Он резко выпрямился, будто пытаясь стряхнуть мысль. Нет. Он не позволит этому продолжиться. Он уйдёт от неё. От вопросов. От её взгляда. От всего, что делает его слабее.