Ждите Алый Закат
Признаюсь, я немного потерялся во времени, находясь здесь. Так всегда бывает, если нет четкого распорядка дня, когда нет учебы или работы, как, например, сейчас у меня. Дни свои я старался проводить на свежем воздухе – гулял по паре часов днем и вечером, на закате. Ходил в центральную часть города, или, как у нас обычно говорили – просто «в город», стоял у моря, наблюдая за волнами и чайками, поднимался на сопку, посещал памятные места и просто наслаждался пребыванием дома.
В общем и целом, все шло спокойно, возможно, немного скучно, но от пережитого в мае потрясения я начал потихоньку отходить, даже несмотря на то, что тот странный ночной кошмар все не хотел забыться и навеки затеряться в бесконечном сонме образов, крутившихся в моей голове.
Это произошло спустя ровно неделю со дня моего прибытия. В то солнечное субботнее утро я как обычно вышел из дома и направился в сторону центра, однако в этот раз мой столь ранний выход из дома получил надежное оправдание в виде поручения матери – забрать посылку из почтового отделения.
С возложенной на меня задачей я справился достаточно быстро и уже в половину двенадцатого покинул прохладное помещение почты под восходящее к зениту палящее июльское солнце. Возвращаться домой я решил самым простым и коротким путем – по центральной улице, что длинной полосой тянулась через весь город с севера на юг. И вот, выйдя к условной границе, отделявшей в умах южнопортовчан центральную часть города от спальных и портовых районов, я услышал негромкий, но весьма отчетливый перезвон колоколов. Мелодия же его, однако, не была похожа на ту, что могла бы доноситься из православной церкви, да и находилась та высоко на сопке на довольно приличном от меня расстоянии, слишком большом, чтобы я мог хоть что-либо из нее услышать. Истинный же источник колокольного звона я обнаружил довольно скоро – он находился в небольшом, зажатом между центральной улицей и железной дорогой, здании, что стояло в каких-то ста метрах вниз по улице.
То и дело, раз за разом, проходя мимо этого места, я обращал свое внимание на это строение – маленькую двухэтажную башенку и пристроенный к нему длинный одноэтажный корпус, однако ни разу так и не задумывался о его назначении. А ведь действительно, длинная пристройка могла сойти за небольшой неф, башенка за колокольню, а в итоге вся эта конструкция отдаленно походила на импровизированную церковь, хоть и выполненную в самом простом квадратно-советском ключе. Однако же за все то время, что я нахожусь в городе, я ни разу не видел, чтобы возле этого здания крутились люди, по правде говоря, я всегда считал это место заброшенным, но сегодня в масштабах нашего городка перед входом в здание собралась приличная толпа. По меньшей мере, восемь человек на моих глазах, преклоняя головы и складывая в молитве ладони, вошли в длинную одноэтажную пристройку. Люди, самые простые ничем не примечательные горожане, продолжали стекаться к странной церкви, сокрытой за густыми кронами высоких тополей, кто-то приезжал на автомобиле, а кто-то приходил пешком.
– Максим! – раздался звонкий девичий голос, вырвавший меня из странного оцепенения и своей неожиданностью заставивший обернуться.
Передо мной стояла юная светловолосая девушка с миловидным личиком и большими голубыми глазами, она была одета в красную клетчатую рубашку и узкие синие джинсы. Почему-то я даже не сразу узнал ее, так как мысли все еще были заняты внезапно развернувшимся посреди города загадочным действом.
– Мила? – наконец воскликнул я.
– Да, я! Забыл, как я выгляжу? – воскликнула она, протягивая руки и радостно обнимая меня. – Какими судьбами? Когда ты приехал?
– С неделю назад, – ответил я, еле ворочая ни то языком, ни то мозгами. – Я тут на реабилитации, можно сказать.
– На реабилитации? А, что у тебя случилось? – мило хмуря брови, спросила она.
– Это долгая история, – чуть понизил голос я. – Слушай, ты никуда не торопишься?
– Да, нет, – ответила Мила. – Я просто шла в магазин. А, что ты хотел? – спросила она и, едва успев окончить фразу, тоже перевела взгляд на церковь, за порог которой только-только ступила нога последнего прихожанина.
В этот момент что-то сильно изменилось в ее взгляде – наивная радость в глазах вмиг сменилась тоскливой тревогой. Проследив направление ее взора, я обернулся, чтобы вновь глянуть на дверь церкви.
Словно приглашая в свой дом гостей, в проходе стояла высокая худая женщина, облаченная в неброскую темную одежду: черная ветровка, черная блузка, застегнутая под самое горло, длинная черная юбка и темно-серый шелковый платок на голове, скрывающий седые волосы. Та женщина была воплощением печали и траура. Темные круги вокруг впалых глаз, острые скулы, длинный подбородок, узкие губы и серая кожа придавали ей еще более жуткий вид. Она, прежде чем закрыть за последним прихожанином дверь, бросила на нас с Милой пристальный взгляд, от которого мне стало не по себе.
– Пойдем, – подтолкнула меня в грудь Мила, что первая вышла из нахлынувшего ступора.
Я развернулся и последний раз глянул на женщину, что, по-прежнему не сводя с меня глаз, скрылась за закрывшейся дверью. Нескончаемый поток вопросов рвал меня изнутри, но, глядя на вновь оживившуюся Милу, я не решался их задавать.
– Так, ты надолго тут? – поинтересовалась Мила. – Почему не предупредил, что приезжаешь?
– Прости меня, – неловко улыбнулся я. – Мы просто уже несколько лет, как нормально не общались. Думал, что буду потихоньку находить своих друзей и знакомых уже тут. Думаю, я задержусь тут где-то на год.
– На год? Почему? У тебя что-то случилось?
– Да. В аварию я попал на материке, – спокойно ответил я.
– В аварию?! – воскликнул Мила. – Как?
– С друзьями ехал по ночному городу, когда в нас въехал пьяный мудак на перекрестке. Я-то в порядке, как видишь, но вот остальные…
– Ой, прости меня! – вздохнула она, прислоняя ладонь к губам. – Какая я дура! Я не хотела напоминать тебе…
– Все в порядке! – мягко перебил я, с удивлением для себя обнаружив, что все действительно было в порядке, у меня при этом даже сердце не дрогнуло, впервые за все это время. – На мне и царапины не осталось. Точнее, есть небольшой шрам, но он под волосами. Это все случилось два месяца назад.
– Хорошо, что ты цел! – выдохнула Мила. – Случись с тобой что, так я бы не знаю, как отреагировала. Так ты тут реабилитируешься после аварии?
– Да, вроде того, – улыбнулся я.
– Учебу хоть закончил?
– Да, – оживился я. – Ну, на самом деле, я немного не успел получить диплом и даже не поработал по специальности, но последнюю сессию закрыл.
– А ты же у нас айтишник?
– Да, айтишник, – усмехнулся я.
– Всегда был умником! А, возмужал-то как! – добро посмеялась она в ответ, будто совсем не обижаясь на то, что уже второй или даже третий год все наше общение ограничивалось поздравлениями на Дни Рождения, Новый год и восьмое марта с двадцать третьим февраля.
Мы весело посмеялись. Наконец, я смог как следует рассмотреть Милу. У нее была стройная фигура при невысоком росте. Светлые, почти пепельные волосы, длинный острый нос, большие глаза, высокий лоб, маленький подбородок, аккуратные пухленькие губки и милые щечки.
– А что с музыкой? – продолжала расспрашивать Мила. – Еще играешь тяжеляк? Я помню, ты писал, что в группе играешь.
– Да, играю, но, на самом деле, я даже гитару с собой не взял – оставил знакомому на передержку, пока я тут. Просто не до того мне пока. Слушай, а тебя сюда как занесло? – наконец, поинтересовался я. – Я думал, ты в Екатеринбурге останешься.
– Да, – вздохнула она, – бабушка сильно сдала по здоровью. Я сейчас присматриваю за ней.
– А ты?..
– Медсестра, – ответила она, не дожидаясь вопроса. – Да, как раз, хорошая практика для меня. Но, чтобы набрать стажа, я устроилась в нашу больницу, в общем, одновременно работаю и могу постоянно следить за бабушкой, круглые сутки. Вечерами и по выходным мама сидит, она же врач, а в остальное время я на дежурстве.
– Я надеюсь, что все хорошо у вас будет, – помялся я.
– Да, спасибо! – улыбнулась она, но сделала это как-то грустно. – Я и сама сюда только в конце этого апреля приехала, пока неизвестно, насколько.
Дабы не спороть какую-либо чушь, а главным моим врагом всегда был мой язык, я поспешил перевести тему.
– Слушай, а что это вообще такое было? – спросил я, указывая на уже скрывшуюся за поворотом церковь.
– Что именно? – вскинула бровь Мила, оборачиваясь ко мне.
– Ну, там, на улице? Что это за сборище?
– А, это, – задумчиво протянула она, – это Церковь Пресвятой Матери, как они себя называют.
– Пресвятой Матери? – переспросил я.
– Да, – кивнула Мила. – Только не той самой матери.
– О чем ты?
– Ну, в смысле, не христианской матери, а какой-то другой, – ответила она. – Ты не обратил внимания на их символы?
И тут я понял, что совершенно не обратил внимания на символику, которой себя обозначала эта странная церковь.
– Нет, не обратил, – честно признался я. – А, что?
– Ладно, потом еще увидишь, – махнула рукой Мила. – Да, странные они, в общем. У нас на работе женщина – терапевт участковый, рассказывает, что по работе приходилось иметь с ними дело, даже из интереса зашла туда раз, а там у них странно все: вроде бы как христиане с виду, а на деле все не так у них. Бабушка моя верующая и знает там кое-кого. Так вот, она называет их язычниками, говорит в дом не пускать и ничего из рук не брать, – мрачно усмехнулась она. – Они, кстати, и к нам приходят, приносят свои книги и брошюры, но мы с мамой их всегда прогоняем.
– Жуть какая, – нахмурив брови, подытожил я.
– А то! Видел ту женщину? Она там как бы главная у них. Дария ее имя. Это ее церковь. Начала с того, что наркоманам и алкоголикам помогала с зависимостью бороться, советы разные давала странные, так те ее указания выполняли и потом говорили, что Дария – святая, необычная, что слушать ее надо. Приводили своих родных и друзей, та стала и им советы разные давать, ну так и закрутилось. Теперь она там по всем вопросам знаток и всеобщий наставник. И, знаешь, вроде бы даже, правда, бросают люди и наркотики, и алкоголь, и из депрессии выходят, но… не знаю даже, как сказать… замыкаются потом, ни о чем, что с церковью связано, не рассказывают, но постоянно у них одно и то же: «У матери Дарии совета спроси. Как мать Дария сказала. Мать Дария так учила», ну ты понимаешь.
– Ну, примерно понимаю.
– Вообще, бабушка эту Дарию знает лично, не знаю, откуда, но они при мне никогда не общались, а мама все отнекивается, когда я спрашиваю. Вообще, у нее, то есть, у Дарии, муж погиб несколько лет назад, вот она такая мрачная и ходит с тех пор. Не отойдет никак, наверное.
– Может, умом тронулась?
– Не знаю. Да, кстати, это ведь она сама и приходила к нам. Мы с мамой ее не пустили, как я уже сказала, так она говорит, что: «Вы бабушки ради меня пустите, я ей помогу», а мы ее гоним. Так она потом еще в подъезде стоит с минуту и молитву читает, – вновь рассмеялась она. – Не, на самом деле, ничего смешного тут нет, жутко это, когда на деле случается. Она очень жуткая и мрачная всегда. Кто знает, чего от нее ожидать?
Я понимающе кивнул. Мы дошли до магазина, в котором Мила присмотрела себе какие-то крема и пудры. Больше о Церкви Пресвятой Матери мы с ней в тот день не говорили, не говорили мы более и о своих личных проблемах, а только вспоминали хорошее, события наших школьных лет, делились воспоминаниями из института. Когда-то с Милой мы много общались, были хорошими друзьями. На самом деле, да, я тогда был по уши влюблен в нее, но так и не смог признаться ей в этом. По поводу ее чувств я с уверенностью ничего сказать не мог. После школы мы разъехались по разным городам, и со временем наше общение постепенно сошло на «нет». Пожалуй, мы познакомились, когда я учился в девятом классе, а она в восьмом, насколько я могу помнить. И вот мы шли и болтали как ни в чем не бывало словно в последний раз виделись с месяц назад. Забавно.
Глава 6: Немного схожу с ума
Возможно, я стал излишне впечатлительным. Уже на следующую ночь мне приснился очередной кошмар, но уже вполне обычный – сумбурный, обрывистый и далеко не столь информативный, и осязаемый, как тот, что был неделю назад. Самый обычный сон. В нем я обнаружил себя в компании родителей. Мы сидели за кухонным столом и смотрели некую невероятно тоскливую передачу без звука, но с отвратительно жутким видеорядом. На кухне горел свет, но такой тусклый, словно в сети сильно недоставало напряжения – слабая лампочка еле справлялась с ужасной темнотой, оставляя углы помещения непроглядно черными. И даже за окном я не заметил ни единого огонька: ни звезд, ни дома напротив.
От просмотра нас отвлек дверной звонок.
– Я открою, – сказала мама, выходя из-за стола.
Поначалу я даже не заподозрил неладного. Мама проследовала в прихожую и, едва миновав проем, тут же скрылась из виду, а еще спустя секунду за поворотом коридора зажглась лампочка.
– Максим! Это к тебе! – прозвучал ее голос.
Я вышел из-за стола и тоже направился в прихожую. Однако лишь стоило выглянуть за поворот, как вмиг все тело сковал ужасный паралич. Мама стояла в свету тусклого шкафного софита возле приоткрытой входной двери, а там, в непроглядной тьме висело тощее и бледное старческое лицо – лицо Дарии.
И тогда я, охваченный леденящим ужасом, наконец проснулся.
Воскресное утро встретило меня ласковым июльским теплом и прохладным пряным ветром с распадка. Грядущий день обещал быть жарким: над городом ни единого облачка, и лишь на западне над самым морем, будто окольцовывая город, нависали пушистые кучевые облака. Ночью прошел дождь, от чего воздух стал до того чист и прозрачен, что четким контуром на самой границе меж водной гладью и ясным голубым небом виднелся далекий остров Монерон.
За завтраком мама сообщила, что сегодня всей семьей мы едем на море и будем жарить мясо. Из дома мы вышли ближе к половине первого, когда солнце поднялось в самый зенит и пекло всей своей июльской мощью, и лишь набегавший с моря освежающе-прохладный бриз берег нас от его раскаленной мощи. Мы погрузились в нашу старенькую светло-серую «Тойоту» и помчались по городу, по пути заезжая в магазины и докупая недостающие продукты.
И далеко не одни мы желали провести приятный летний день на свежем воздухе. Весьма многолюдными оказались улицы нашего маленького города: были тут и пары с детьми, и матери с колясками, и компании подростков, и одинокие старики. Пышные кроны огромных тополей раскачивались под порывами морского ветра, и под его же дуновением по склонам сопок пробегали огромные зеленые волны. Высоко над крышами кружили с пронзительным писком чайки, сновали со свистом неугомонные стрижи. Мне не терпелось в полной мере ощутить касание прекрасного дня своей кожей, наполнить грудь его запахом, поэтому я до упора опустил стекло на своей двери, и тут же в нос ударила пьянящая смесь ароматов цветения, нагретого асфальта и водорослей.
Наконец, мы выехали за южную оконечность города и помчались по длинному шоссе, протянувшемуся вдоль самого побережья. По левую сторону за высокой железнодорожной насыпью возвышались сопки, а по правую – сияющие воды Татарского пролива. В динамиках попеременно играли Queen и Roxette, хорошо знакомые с детства, так как сопровождали, пожалуй, каждый крупный праздник в то время.
Миновав высокий утес с маяком, мы свернули на узенький грунтовый съезд, ведущий к побережью. Стебли и листья бамбука стучали о борта машины и лезли в салон через открытые окна. Попрыгав немного по кочкам, мы наконец выехали к берегу, и я тут же поспешил выйти из машины. Высокая и жесткая прибрежная трава защекотала и заколола чуть прикрытые бриджами ноги. Все вместе мы выгрузили продукты и пластиковый чемоданчик с посудой, а пока отец устанавливал мангал, я спустился на песчаный берег и расстелил покрывало, специально выбрав место поближе к большому выбеленному бревну, выброшенному на берег давним штормом.
Мириады расколоты и целых ракушек, обточенных камушков, обломков кораллов и ссохшихся панцирей морских ежей усеивали берег. Вдоль линии прибоя, у самой воды, что, как я вскоре лично убедился, была ледяной, тянулся длинный шлейф засохших водорослей и морской капусты, над которыми черными тучами кружилась мошкара. Чайки то и дело пикировали к воде и, почти ныряя, выуживали из нее рыбу. Чуть вдали от берега из воды свои большие серые головы показывали нерпы, а некоторые из них громоздили свои толстенькие тушки на рифы. Вдруг прямо рядом со мной из песка вылез крохотный краб. Грозно щелкая маленькими клешнями, он бочком побежал к морю и мигом скрылся в прибое, а присмотревшись к мелководью, я увидел косяк серебристо-полупрозрачных мальков.
Нет никакого смысла вдаваться в подробности, скажу лишь, что день прошел великолепно. С собой я зачем-то набрал горстку ракушек: двустворчатых, как книжка, конических, как китайская шляпа, и парочку витых. Еще я осмелился разок окунуться в воду. Вначале было сложно – уж больно холодной она была, но стоило лишь заставить себя погрузиться по шею, как тело вмиг привыкло к температуре и выходить потом еще долго не хотелось.
К концу дня я, казалось, совсем позабыл и о своих ночных кошмарах, и об аварии. Когда солнце уже ощутимо начало клониться к морю, а небесная синева на западе вспыхнула золотом, мы стали собираться обратно. Вечером на побережье температура опускалась быстро, а ветер становился холоднее. Зато море, нагретое за день, становилось заметно теплее, нежели днем.
Засияли сопки, окрашенные светом заходящего солнца в бесподобный огненно-изумрудный цвет. Проносились за окном огромные лопухи и кислица, ветхие дачи и пыльные заборы. Памятники в скверах чернели на фоне мерцающего яркими бликами моря, а на небе показалась Луна, на которой в столь ясную погоду невооруженным глазом был виден каждый кратер. В динамиках же бесподобный Фредди Меркьюри вещал о том, что он немного сходит с ума. Хотя от всего этого великолепия из нас двоих с ума сходил куда сильнее, пожалуй, я.
Как ни странно, но за то время, что мы отдыхали у моря, людей на улицах меньше не стало. Я упорно вглядывался в лица, пытаясь выделить среди них знакомый образ, но не узнавал никого. До определенного момента.
Когда мы выехали из условной центральной части города, по правый борт появилась уже знакомая загадочная церковь. Дария теперь не показалась мне столь же жуткой – уж не знаю, в чем тут было дело: в ином освещении или же отдых так повлиял на меня. Склонившись к земле, она пропалывала грядки под окнами одноэтажного корпуса, где, наверное, высаживала цветы.
Она не могла видеть меня, так же, как и знать, что я буду проезжать мимо. Я же, напротив, обратил на нее внимание, но уже спустя мгновение машина пронеслась мимо, оставив церковь позади.
– Мам, – произнес я, отворачиваясь от окна, – ты знаешь эту женщину?
– Ты о ком?
– Ну, о Дарии. У нее тут какая-то церковь, кажется.
– А, да… – задумалась мама. – Она странная. Она когда-то в городском музее работала, краеведом была. Тут несколько лет тому назад муж у нее умер. Из рейса не вернулся – выпал за борт поздней ночью. Это было, когда ты еще в школу ходил. А вот, лет пять назад, когда ты на учебу уехал, стала рассказывать, что муж ее в лучший мир отправился. Уж не знаю, что в ней такого стукнуло, но вначале стала алкоголиков от выпивки отучать, потом наркоманам с зависимостью бороться помогала. И вот вскоре церковь свою организовали. Она там у них «мать», но вот кому поклоняются – непонятно.
И тут я понял, что вновь не обратил внимания на символику, венчавшую их крышу.
– Да сектанты какие-то, – добавил отец, усмехаясь.
– А почему спрашиваешь? – поинтересовалась мама.
– Да просто шел тут вчера и увидел, как там люди собираются, – пожал я плечами. – Колокола еще звонили, вот я и обратил внимание. Я еще Милу встретил, кстати! А эта Дария, она какая-то жуткая. Не находишь?
– Может быть… – протянула мама. – Но ты ее пойми, она мужа потеряла, вот, видимо, и немного головой тронулась от горя. У нее и детей, вроде бы, нет – я не знаю. Одна она живет теперь, кто знает, что у нее там, в голове творится? А у нас же не принято к психологам обращаться, да, и принято было бы – где же их искать у нас в городе?
– Ну да… – выдохнул я и до самого дома не проронил ни слова.
Остаток вечера прошел в той же безмятежности. Пока над городом сгущалась тьма, я успел принять легкий душ и посмотреть по телевизору старенький боевик с Мэлом Гибсоном и Дени Гловером. Когда на улице окончательно стемнело, мне позвонил Рома и предложил встретиться. Причин отказывать ему не было, кроме того, прогулка перед сном была бы идеальным завершением замечательного дня.
Я наспех собрался и вышел во двор. Вокруг желтых ламп уличных фонарей роились насекомые, в кустах стрекотали сверчки, а на небе мерцали звезды, а пространство полнилось тихим тарахтением корабельных двигателей. Я вышел со двора и спустился к дороге. В канале журчал ручей, огромные пауки натянули сети меж бетонных стоек старого школьного забора, под крышами гаражей и козырьками подъездов, и сидели на них, ожидая несчастную жертву. По улице пробежали две бродячие собаки, двигаясь им навстречу, прошла мимо меня шумная группа местной молодежи.
Рому я вновь узнал в первую очередь по походке, лишь стоило тому показаться в свету фонарей в сотне метров вверх по улице. Мы пожали друг другу руки и побрели в центр по нашему излюбленному маршруту.
– Как себя чувствуешь? Лучше становится? – поинтересовался Рома.
– Да, – легонько улыбнулся я. – Неделя прошла, а я уже иду на поправку, как мне кажется. Сегодня с родителями на море ездили, я отдохнул.
– Это хорошо, – кивнул он.
– Милу тут вчера встретил, – продолжил я. – Прошлись с ней, поговорили. Я боялся, что общение у нас не пойдет, так как мы уже несколько лет нормально не общались. Но, знаешь, все хорошо прошло.
– О! – воскликнул Рома. – Она тоже здесь? Я ее помню. Все еще сохнешь по ней? – спросил он, ехидно, но по-доброму улыбаясь.
– Ну, нет… – что-то промямлил я, на самом деле, даже сам себя толком не поняв. – Рома, столько лет ведь прошло. У меня две девушки с тех пор было, у нее кто-то там был, наверное. Чего смеяться-то?
– Не, ну мало ли, – продолжал хихикать он.
Мы перешли через железную дорогу и дворами вышли на центральную улицу. На часах было всего-то десять, а на улицах уже никого. Вот такие они эти маленькие города.
– Слушай, Ром, – обратился я к нему, когда вдруг понял, что мы уже метров двести, как не произнесли ни слова.
– Чего?
– У тебя когда-нибудь были такие сны, знаешь, где бы ты ощущал все, как в реальности? Ну, то есть, запахи, прикосновения?.. – вдруг спросил я.
– Наверное, ты об осознанных сновидениях? – предположил он. – Ну, пару раз было. А что?
– Не совсем, – покачал я головой. – В осознанных снах ты, как бы, просто понимаешь, что это сон, но чувства, все равно, не столь яркие, как в реальности. А тут ты и не знаешь, сон ли это, при этом даже тактильные ощущения все такие, что ветер на коже ощущаешь.
Рома растерянно пожал плечами.
– Ладно, забей, – махнул я рукой. – Просто сон у меня был такой с неделю назад. Впервые такое испытал.
– Может, из-за аварии? – предположил он.
– Да, я думал об этом, – кивнул я. – Только вот два месяца уже позади, а мне впервые такое снится.
– Ты таблетки какие-то пьешь?
– Да нет, – честно признался я. – Первые несколько недель пил, но потом понял, что они мне не нужны. Сейчас разве только валериану, пустырник, да глицин иногда пью, но это легкие успокаивающие, с них бы так точно не унесло.
– Ну, тогда не знаю, – усмехнулся Рома. – Может быть, это было зловещее предзнаменование? – добавил он наигранно коварным тоном.
В ответ я посмеялся, но, с другой стороны, и как-то тоскливо на душе стало – разумеется, ни в какие знамения я не верил, вот только одна лишь мысль об этом заставила мои руки похолодеть.
– Ладно, забей, – вновь махнул я рукой. – Давай сменим тему.
Мы продолжили болтать на отвлеченные темы. Так потихоньку мы добрели до привокзальной площади, где в ночном магазине купили по бутылочке пива и пару пачек орешков для закуски. Рома увлеченно рассказывал свои студенческие истории из общежития – а истории из студенческих общежитий всегда были самыми убойными. За разговором мы вышли на перрон, где укрылись под стенами железнодорожного вокзала. Прислонившись к стальным поручням перил, открыли о них же бутылки. Уж не знаю, сколько мы так простояли, обмениваясь своими безумными историями, но в один момент подошел грузовой поезд, а из вокзала вышли работники станции, облаченные в оранжевые жилеты. Дабы не действовать им на нервы, мы с Ромкой взяли свои опустевшие бутылки и поспешили убраться прочь.