Леопард

Но вместо этого Фригор положил могучую руку ему на плечо и при всех зычно объявил, чтобы его услышали как в замке, так и за его пределами:

— Мой сын прошел испытание и привез шкуру леопарда! Да благословит его Единый, теперь он настоящий мужчина и наследник нашего славного рода!

Его голосу вторили трубы. Люди, стоящие за открытыми воротами, радостно взревели. Теперь скорбь по убитому была всего лишь тенью, которая растворилась, как только взошло солнце — солнце его новой жизни. От этого Гравису стало не по себе. Он не считал это правильным. Они не должны были радоваться тому, что он вернулся, — так ему думалось.

Фригор подошел к Негойре, но та не подпустила его к сыну, с ненавистью прошипев ему что-то в лицо. Он ничего не сказал и равнодушно отпрянул от трупа, словно его никогда и не существовало. Конечно, ведь Хоррен не прошел испытание — не вернулся назад живым и с трофеем. А для Конгелатов это был позор.

Гравис возненавидел традиции своего народа, которые позволяли думать, что убитые мальчики, не справившиеся с жестокими морозами и всеми опасностями лесов, всего лишь слабаки, недостойные жить.

Вспоминая тот день, к нему раз за разом возвращались ярость и отвращение. Он винил не только себя, но и леопарда, из-за которого его брат пожертвовал жизнью.

— Сколько убитых? — спросил он внезапно; ему показалось, что он зарычал.

Все удивленно повернули к нему головы.

— Пятеро, — ответил посланник. — Одного из них я знаю — Храмн Острый Серп. Он часто охотился в Рабелисе на леопардов. В этот раз ему не повезло…

Гравис навострил уши. Тот самый Храмн, который отдал карту брату? И он тоже мертв… Его охватили злость и отчаяние. Да разве человеческая жизнь и жизнь зверя равноценны, чтобы за убийства первых убивать вторых? Это же просто зверье, животное, которое нападает не думая. Как законы их государства дошли до того, что теперь они казнят людей взамен освежеванной шкуры? Теперь пятеро семей лишились своих сыновей, братьев или отцов.

Про котят, оставшихся без матери, в тот момент он не думал.

— …мы пока выясняем имена и фамилии остальных. Как только узнаем, то передадим тела их семьям для захоронения.

— От меня вручите им золото, — сказал Гравис, — то подаренное на мои именины. Их семьи потеряли кормильцев, теперь им придется туго.

— Хорошо, мой герцог.

Фригор с одобрением посмотрел на сына, но ничего не сказал, пока зал не опустел. Нетронутый завтрак и выпитый эль унесли. Морская Твердыня была настолько большой и пустой, что Гравису становилось вдвойне одиноко. Он снова взглянул на пустующее место рядом с собой, но отец вовремя отвлек его, пока он не стал вновь вдаваться в самобичевание.

— Они говорили про Миренда Сапраса. Странно, что его обвинили в том же, в чем и нас.

Гравис вспомнил обрывки доклада. Про Хранителя Печати ходило не так много слухов и новостей — тот был довольно скрытным и держал личную жизнь при себе. Когда-то давно поговаривали, что он спит с самой королевой, но вряд ли это было правдой. Гетиберт хоть и был идиотом, но не до такой степени, чтобы смотреть на измену жены сквозь пальцы.

— Наверное, он оказался неугодным, и его подставили, — Гравис пожал плечами. — Поэтому от него так быстро избавились, не дожидаясь приезда Делицеев. На одного врага меньше.

— Совет скоро сам перегрызется, — Фригор довольно повел мышцами, хрустя позвонками и костяшками. — Но Никомар хитер. Я уверен, королек предлагал ему пост Хранителя, как только он освободился, но тот не принял его, чтобы в очередной раз не злить совет. От него и так не в восторге, а заполучив еще большую власть его и вовсе возненавидят. Но это вопрос времени. Его дочка и принц помолвлены. Что ему пост Хранителя — у него будет вся корона. Тогда нам всем придется туго. Пятерыми трупами мы не отделаемся, он захочет убить нас всех.

— И что нам делать?

— Был бы сейчас Майтус или то, что он нам оставил… — тяжело и злостно вздохнул Фригор, расхаживая перед помостом. Волчья шкура на его массивных бугристых плечах болталась в такт его шагам. Хоть за окном был конец лета — самое теплое время года — в замке все равно стояла зимняя прохлада. — Он всегда знал, что делать. У него был необычный стратегический ум, позволяющий думать на несколько шагов вперед. Я многому у него учился, хотя во времена его учения он был зеленым юнцом, а я правил Рудием один.

Он остановился у свисающего полотна, на котором были вытканы силуэты его короля и королевы, погибшей сестры. Краски потускнели, местами ткань обуглилась из-за горящих рядом факелов, но гобелен все так же вызывал в каждом из Конгелатов трепет.

— У нас связаны руки, нет наших боевых кораблей и войска, каждый наш шаг контролируют, — Фригор обернулся к сыну, его голубые глаза горели огнем. — И нам нужен тот, кто изменит этот порядок и даст Рудию и нашему народу возвыситься. И на тебя, как на будущего герцога и моего наследника, падает вся надежда. Хоррен мертв.

При этих словах Гравис вздрогнул. С того самого дня они ни разу об этом не говорили. Похороны прошли в тишине, а траур был настолько болезненным для него, что он никогда не думал поднимать эту тему.

Теперь призрак брата будто ускользнул от него, а Гравис хотел тщетно поймать и оставить его у себя. Он не хотел принимать этот жестокий мир и отсутствие в нем Хоррена. Но отец безжалостно продолжал.

— Ты знаешь, я тоже терял братьев. Двое из них не вернулись с испытания. Я научился жить дальше, и тебе нужно. Такова цена твоей силы. Пора менять траур на величие и приниматься за работу. Мы отправимся с тобой в графства твоих будущих земель. Получше познакомишься с каждым своим поданным. Хотя бы с частью из них, кто сохранил нам верность и не прогнулся под Салусов. Отправимся через пару недель. Осенью по морю доплывем быстрее.

Гравис кивнул, хоть и не осознавал до конца того, что от него требуют. Какие графства, какие замки? Только недавно все были в Морской Твердыне на празднике. Время после того дня протекало слишком быстро, слишком. Тренировки на мечах и на корабле смешались в одно сплошное месиво из ударов и ран. Охота стала болезненной, а страх встретить леопарда — угрожающим. Родной дом казался ему чужим, и даже отец, чью похвалу он хотел завоевать, теперь не имел значение.

Он думал, что мужество, пришедшее к нему после испытания, даст ему силы пережить свое горе. Только ему никто не сказал, что мужчиной становятся не сразу.

Гравис и сам не заметил, как покинул зал и поднялся к себе в комнату. Дверь напротив была заперта. И больше никогда не откроется. Затворившись у себя в покоях, он устало съехал вниз. Ничего в комнатах не говорило о том, что здесь кто-то жил. Он редко пускал сюда слуг, и на тумбах с полками лениво собрался толстый слой пыли. На полу на шерстяных коврах были разбросаны вещи и сапоги. Свечи данным давно превратились в гору расплавленного воска. Легкий ветер задувал из оконных ставень и разбрасывал письма со стола, прилетевшие со всех концов Рудия не так давно. Его радовало, что не только он не забыл о Хоррене, но и все герцогство помнило своего правителя.

Только-только слабое утешение тронуло его сердце, как взгляд зацепился за пятнистую шкуру, свисающую со стены. Он вздрогнул. Отец сам освежевал тушу и приколол трофей. Странно, что он не вывесил ее на всеобщее обозрение, а оставил здесь. Гравис редко смотрел на нее, но сегодня ему было по-особенному тоскливо. Ненавистные ему остатки животного заставляли кипеть его кровь. Лежащее в углу ожерелье Яноры, подаренное им с братом за день до испытания, как бельмо на глазу вылезло именно в этот момент. Гравис яростно кинул его в шкаф, чтобы больше никогда не видеть, и невольно заплакал, подавляя крик в горле.

Хотелось бы ему разодрать себе глаза, чтобы не видеть ежедневное напоминание своей боли. Только они еще были ему нужны — наказ отца был беспрекословен.

***

Весь остаток лета в Рудии проходил однообразно. Квиетское море в этот период всегда было спокойным, и мирные торговые ладьи и простые рыбаки без страху выходили в его просторы для ловли форели, сельди или акул. Последние были не просто деликатесом, но и дорогим трофеем для продажи. Считалось, что акульи зубы приносили в дом удачу. Помимо охоты все готовились к скорым холодам, уже чувствовавшимся на губах. На городском рынке освежевывали пойманные туши белок, зайцев или горностая для полушубков или рукавиц. Мешки с зерном, которыми могли похвастаться далеко не все, особенно соседние с берегами моря графства, скупались моментально. Кузнецы днем и ночью точили крюки для рыбалки и затупевшие ножи.

В этом году Гравис не принимал участие в отцовской охоте и остался в замке. Вся свита Фригора уехала в Бурый лес за олениной и кабаниной для копчения и засаливания. Их можно было не ждать весь месяц. Чтобы хоть чем-то себя занять, Гравис решил вспомнить уроки на мечах. На небольшом дворике, их с братом месте, никого не было. Солнце еле-еле занималось на горизонте и даже кухня не шумела, как это было всегда.

Что ж, тренировочный клинок не остер, зато подходил к его рукам. Хоррен владел им беспрекословно. Гравис бы никогда не сравнился с ним в ловкости, он любил идти на врага тараном и сносить с ног топором, а не гарцевать по полю и искать, куда бы ударить. Наверное, усиленные тренировки были его последним способом почувствовать брата рядом. Порой он пропадал здесь целыми днями, пока мать или слуги не находили его спрятанным от ветра в корнях одинокого сухого дерева, изнеможенного и усталого. За лето он потерял последние детские черты, скулы его заострились, щеки впали, и упругие мышцы рук стали чем-то само собой разумеющимся.

Когда его тут не было, его можно было найти на корабле.

По итогам войны король Гетиберт лишил Конгелатов военного флота и перенаправил его под руководство своих людей на северном берегу Имитии. Все это время рудийцы довольствовались торговыми ладьями и небольшими одномачтовыми суднами, которые отправлялись в Девитай, нагруженные мехами, сталью и ценными бревнами бурой сосны, которой в Рудии было в изобилии. Какая ирония, что столь крепкая и прочная древесина росла там, где ее нельзя было использовать. За бурую сосну другие герцогства были готовы резать себе глотки.

Когда-нибудь придет время, и Рудий снова сможет иметь свой собственный флот. И когда-нибудь у Грависа будет свой корабль, который сможет бороздить моря. А пока он довольствовался старым крепышом: учился завязывать узлы, поднимать паруса и понимать, когда и куда повернуть руль. Это занятие нравилось ему больше всего. Только в море он чувствовал себя по-настоящему свободным, вдали от запретов и рамок.

Он поднял меч, чтобы прочувствовать его каждой мышцей своего тела. Он рассекал воздух быстро и безжалостно. Тупым концом, конечно, не ударишь — только по сухой древесине, но ему не нужна мишень. Все его внимание было устремлено на свои отточенные временем и усилием движения: куда ступают ноги при выпадах, как он балансирует вес при прыжках, куда смотрят его глаза. Ни одной ошибки, ни одного промаха. Хоррен отвлекался на простые вещи, и это его погубило. С Грависом такого не будет.

— У тебя получается не хуже отца, — позади раздался голос сестры.

Янора, заведя руки за спину, с любопытством смотрела, как он упражнялся. На ней было обычное платье с ситцевым передничком, голубизна которого подчеркивала ее глаза. Когда-то они светились счастьем, а теперь они были подернуты пеленой печали. Блеск ее медовых волос пропал от горя, а кожа потускнела. Если Гравис нашел в себе толику силы скрывать от всех свою боль, то Янора показывала ее всем без исключения.

На свою фразу, оставшуюся без ответа, она ответила скромной улыбкой и показала корзинку с едой, позаимствованную с кухни.

— Ты встал очень рано и я подумала, что ты захочешь позавтракать.

Было видно, чего ей стоило сюда прийти. Этот скудный садик с кривым деревом был священным местом для ее братьев, а заявившись сюда без спросу она будто вторгалась в нечто личное, чуждое ей. Но Гравис об этом даже не подумал и ласково улыбнулся.

— Пожалуй, стоит взять перерыв. Пойдем, позавтракаешь со мной.

Он отложил меч и пристроился у корней бука. Пока Янора, скромно улыбающаяся, раскладывала по прихваченному полотну принесенные лакомства, Гравис привел себя в порядок: вытер со лба пот, снял мокрую рубаху и надел новую. В конце лета ветер уже был по-осеннему прохладный и простудиться стало проще простого.

Когда завтрак был накрыт, они оба сели на траве и голодно вгрызлись в мягкую копченую рыбу и сушеные яблоки. Гравис и сам не заметил, насколько был голодным; казалось, что утро занялось не так давно, а время уже близилось к обеду.

— А ты чего встала так рано? — спросил он, когда выпил целый мех с водой.

— Не спалось. Я увидела тебя из окна и подумала, что ты еще не ел. Пока Сейр не было, я решила быстро выпотрошить ее запасы, — вины в ее голосе не было.

Как же давно они не сидели вот так вместе, вдвоем, когда вокруг никого не было. Гравис понял, что все это время он скучал по ней. Потеряв Хоррена, его глаза и сознание стали слепы к миру вокруг; все стало серым и тусклым, и только Янора — яркая девочка с неунывающим оптимизмом — позволила ему заново обрести зрение. Все это время она была здесь, рядом, и будто отсутствовала. А всего лишь надо было посмотреть по сторонам и увидеть, что он был не один.

Видимо, в его красноречивом молчании были произнесены самые заветные слова, потому что Янора внезапно разразилась тирадой:

— Ты закрылся в себе, брат. Тебе больно, я знаю насколько, но ты будто наказываешь себя. Ты не виноват в смерти Хоррена. Не виноват. Даже те несчастные ожерелья не смогли бы его уберечь.

Она дышала огнем, от которого Грависа вновь бросило в дрожь. Впервые за все время из ее уст сорвалось это имя. С похорон они ни разу не говорили о случившемся — в своей боли каждый был один. И сейчас ему было непривычно, что кто-то иной разделяет с ним его чувства.

— Все равно я должен был его остановить, — сказал он тихо. — С самого первого дня испытания он твердил про леопардов. Я должен был отговорить его и убедить следовать нашему изначальному плану, но я этого не сделал. И я виноват.

Янора подсела к нему поближе и положила свои горячие маленькие руки на его щеки, притянув к себе острое и кающееся лицо.

— Виноват не ты, а наши традиции. Если бы не испытание, ни Хоррен, ни остальные мальчики не погибли бы. Но они будут умирать каждый год и каждый год их будут оплакивать. Скажи, в каком-нибудь другом герцогстве имеются такие же зверские обычаи посылать детей на смерть?

Вопрос был риторический. Она злилась, но не могла выплеснуть свою злость и беспомощно мяла подол платья, смотря в землю.

— Только на наших землях детей отправляют на убой, — проговорила она так, будто из ее уст сорвалось нечто запретное. — Не зря говаривают, что в Рудии живет одно зверье. Мы и есть звери, раз позволяем традициям управлять нашими жизнями.

Гравис не знал что сказать — у него не находилось слов. В этом ключе он никогда не думал. Отец взращивал в них любовь к своему дому, беспрекословному повиновению, поэтому такая инородная мысль никогда бы не смогла вырасти в его мыслях. А вот у Яноры проросла и дала плоды. Гравис вкусил этот созревший плод и понял, что она была права, но не хотел этого признавать — ему было проще думать, что виноват он, а не его родной дом, пусть и жестокий.

Ни в одном герцогстве не было обычая посылать собственных детей на верную смерть ради каких-то трофеев, потому что ни одно из них не боролось каждый год за выживание. Дети Рудия учились жить, не имея ничего; они закаляли холод в собственных сердцах. Те, кому это удавалось, имели право на жизнь здесь. А кому нет — везло меньше. Либо они выбирали другое место для гнезда, а это случалось редко из-за предвзятого к ним отношения остальных уголков государства.

— Хоррен был беспечен и это стоило ему жизни, — опустошенно сказал он, — был бы он герцогом, это стоило бы ему всего. А для Рудия это означает скорую смерть.

Янора отшатнулась от него.

— Ты говоришь совсем как отец, — в ее голосе не было слышно ни ноты прежней теплоты.

Он и сам не заметил, как перенял родительские мысли. Это его одновременно ужаснуло и ничуть не удивило.

— Послушай, сестренка, — он взял ее нежные руки в свои огрубевшие большие ладони и крепко сжал, — ты видела, что сделал король с нашими людьми — как он казнил их из-за какого-то пустяка. Мы, рудийцы, для всех грязь под ногтями, шелуха, которую можно топтать и унижать. Война давно прошла, а нас все еще считают предателями. Наши традиции делают нас непобедимее. Только так Рудий может выжить и никак иначе.

Он видел детей, проходивших с ним испытание. Видел и их трупы. Может их смерть была слишком жестокой, но зато в их рядах остались только самые сильные и смелые воины. Так было нужно — и он вбил эту мысль, как детишкам вбивают в голову покорить волка, а не бежать от него.

— Но ведь можно придумать другой способ… — Янора тяжело вздохнула и прислонилась к его плечу, будто разговор выжал у нее все силы и теперь она не могла сидеть сама. — Это слишком жестоко. Слишком жестоко отобрали у меня брата, а у матери — сына. Она совершенно сходит с ума, и легче ей не становится.

Не то что бы Гравису было жаль Негойру — моментами даже наоборот, он упивался ее горем, когда сам скорбел всем сердцем. Наложница отца всегда относилась к нему как к лишнему, чужому, всегда принижала и ненавидела, не говоря уже об Умарре — свою соперницу за мужское сердце она всегда пыталась выжить из дома. Она боялась, что законнорожденный Гравис заберет у Хоррена ее надежду на возвышение несмотря на то, что рудийские обычаи не разделяли законных детей и бастардов; они все были едины. Но в женское сердце, полное страха, вряд ли что-то вобьешь. Так они и жили все эти годы — грызясь за наследство, на которое Гравис даже не претендовал. Пока не случилась смерть всеобщего любимца и наследника. Это была кара, ниспосланная Негойре за ее слишком жадные амбиции.

Но все это, конечно, сказано не было. Он не хотел обижать единственное родное существо, которое у него осталось. Прижавшись к друг дружке, они долго сидели в тишине, вслушиваясь, разве что, в музыку ветра и шум бурных волн. Гравис крутил меж длинных костлявых пальцев ее рыжие кудри — мягкие и пушистые, как кошачья шерсть, и было в этом что-то, что делало его счастливым и безмятежным. Как же давно он не испытывал такого покоя.

— Как твоя охота на птиц? — внезапно спросил он, поняв, что все эти месяцы отдаления он ни разу не интересовался ее жизнью.

А она была рада говорить о том, что отвлекало ее от тяжких дум, и защебетала, словно сама была говорливой птичкой:

— Успела уловить новые виды, пока еще никто не улетел зимовать в другое место, и собрала перышки для моей коллекции…

Гравис не понимал и половину из того, о чем она говорила — ему было просто приятно слушать что-то кроме своего ломаного хриплого голоса. И он бы все отдал, чтобы слушать только Янору, но его надеждам не суждено было сбыться.

— Янора, что ты там делаешь? А ну иди сюда, немедленно!

Сестра вздрогнула и подняла голову. Негойра стояла у двери в погреба, яростно сжав губы — теперь они были одной тонкой линией. Ее черные кудрявые волосы были взлохмачены сильным порывом ветра и оттеняли ее белоснежную кожу. Изящные брови сдвинулись в хищном и злом выражении, вкупе с темными кругами под глазами все это выглядело весьма жутко. И жалко.

— Не смей якшаться с этим ничтожеством! — прогремела она снова.

Янора виновато посмотрела на Грависа, но он ничуть не расстроился, только мягко мотнул головой, чтобы она не беспокоилась о нем.

— Идем, не то она раскричится на весь замок.

Но в его груди глубоко под сердцем закипала юношеская ярость. Он наскоро прибрал их место завтрака, взял меч и направился в сторону Негойры под руку с сестрой. Было очевидно, что своим состоянием та пугала даже собственную дочь.

Как только они оказались с глазу на глаз, женщина грубо взяла Янору за руку, как будто силилась ее оторвать с концами, и зашипела:

— И даже не думай к ней приближаться. Моего сына ты погубил, но дочь не позволю. А тебя я запру в четырех стенах, чтобы не шлялась где попало!

Янора выносила все со стоическим достоинством, закусив губы до крови. В ее взгляде была такая сталь, которой мог бы позавидовать сам Гравис, и меж тем глубокий стыд. А сам он закипал все больше.

— Будешь так с ней разговаривать, я сообщу отцу, — процедил он, с трудом сдерживаясь.

— И что он по-твоему сделает? — Негойра с вызовом подняла брови.

Казалось, что до испытания, каких-то долгих полгода назад он был младше, слабее и куда терпеливее, чем сейчас. Он больше не ощущал себя щуплым юнцом, который из страха за свое будущее трудился и учился воинским азам. Он вытянулся на добрые две головы, теперь возвышаясь над Негойрой и смотря на нее сверху, сухие мышцы облепили его кости, и он чувствовал невероятную силу в своих руках. Одним движением он мог свернуть ей шею. За все тяжести, которые пришлось пережить его матери, за все колкости, оставшиеся без ответа, за тот клин, который жадная до власти наложница пыталась вбить между братьями. Хоррена больше не было, теперь его ничто не останавливало.

Наверное, во всем его виде проскальзывало нечто такое, что заставило Янору легонько коснуться его руки, чтобы успокоить. Ее доброе лицо умоляло его не делать того, о чем он подумал яростно вздыбив ноздри и сжав кулаки. И он не посмел, бросив только:

— Не знаю, но я могу в один момент не сдержаться и отрезать тебе язык за твои слова. Помни, что говоришь с будущим герцогом.

Это ударило Негойру больнее всяких замахов. Она отшатнулась, но не позволила своей ненависти трусливо сбежать. Потащив за собой Янору, она оставила шлейф из невысказанных угроз и намерений, которые точно совершит в другое время, когда придет час. И Гравис его ждал.

Пусть в этом поединке она не выиграла, но насолила ему по-другому, когда действительно заперла Янору в ее покоях и не выпускала. Гравис жаловался на это отцу, но тот отмахивался, впрочем, как и всегда: так было со всеми конфликтами, случавшимися в семье. А идти против Негойры одному значило удвоить наказание сестры. Он решил, что будет навещать ее, как только сможет тайком брать ключ или посылать письма через кухарок и слуг. А чтобы про их содержимое не прознала Негойра, было решено придумать свой шифр, который знали только они вдвоем. Янора любила птиц. Они и послужили им буквами. Бумаги, испещренные каракулями о птичьих повадках и оперениях не были никому интересны, поэтому обмен письмами совершался часто и очень охотно. Никто кроме них не знал, что сквозь певчие позывы зяблика Гравис узнавал у сестры что она делала, а в списке добычи беркутов и ястребов он перечислял, как готовился к своей поездке по графствам Рудия.

Так прошел этот маленький кусок лета. Вскоре приехал отец со своей охоты. Наступила осень, и меж тем на плечи Гравису легла новая ответственность. Наступило время уезжать — впервые он так надолго покидал свой дом. Его не страшила бурная погода, в ней он находил утешение. За Янору и мать он тоже не беспокоился, они займутся приготовлениями к скорой зиме.

За день до отплытия он пришел на могилу брата. За замком, где кончался город и возвышались сосны и клены Бурого леса, вилась узкая тропка, спрятанная под пожухлой листвой. Она вела на небольшую поляну, своего рода семейный склеп, со всех сторон огражденный низкоруслыми можжевеловыми кустами. Никаких статуй, никаких надгробий — только присыпанные холмики, деревянные столбики с именами и памятные вещи покойных. Рудийцы не кичились богатым убранством своих склепов, для них это было бесполезной тратой денег, ведь зачем мертвецам вся эта роскошь? Вместо этого они складывали более памятные и дорогие сердцу вещи.

Кладбище было небольшим несмотря на то, что Конгелаты жили на этой земле испокон веку и считались одной из древнейших семей Адантии. Большинство из их родословной погибали в море — на китовой охоте, в путешествиях или после нападения пиратов. Другая часть кончала на чужих землях во время жестоких войн, а рудийцы вели их охотно и часто. Вот и осталась лишь малая толика погребенных, чьи души могли упокоиться в своем родном доме.

Гравис нашел холмик брата одним взглядом и по выученной привычке нагнулся над ним, чтобы убрать опавшие листья и прочий мусор, который занес ветер. Все это он делал с заботой и любовью. Под хрустящей грудой он обнаружил рукавички — те самые, которые дала Негойра перед испытанием. В прошлый раз, когда он сюда приходил, их не было. А он все думал, что обронил их по пути домой… он положил на них камень, чтобы те не улетели, когда зимние морские ураганы начнут бойко завывать и сбивать с ног, и сам повесил на деревянный столбик, крепко перевязав, ожерелья Яноры. Свой и брата.

Осень только-только наступила, а ее уже будто и не было. Среди коричневой грязи и бурых красок рыжая макушка Грависа выделялась ярче всего. Будто увядающий клен сбросил свой последний листик, которому было суждено так же почернеть, как и всем остальным.