Не верьте тихому небу

Глава 3. Исправные крылья

Утром я принесла на площадку крылья и две одинаковые копии своего замечания. Одну отдала Агнессе, на второй попросила поставить дату приема. Пока она искала печать, я следила за ее руками с таким вниманием, будто от ровности оттиска зависел сегодняшний воздух.

— Я прочла ваше пояснение школе, — сказала я. — Спасибо, что выдали сразу.

Агнесса подняла голову.

— Там нет ничего, чего я вчера не сказала.

— Теперь это можно показать людям, которые вчера не стояли в вашей комнате.

Она хотела что-то ответить, но только подвинула мне лист. Печать получилась чуть бледнее с одного края. Я дала ей высохнуть, не пытаясь исправить.

В мастерской уже ждали остальные двое. Седой инструктор сидел на подоконнике, держа между коленями шлем. Иво ходил от двери до противоположной стены. На третьем проходе Беренгарда попросила его выбрать какую-нибудь одну половицу и остаться на ней.

— Я мешаю?

— Мне нет. Но ты уже дважды задел светлое крыло рукавом.

Он посмотрел на рамы и остановился.

Независимый мастер из другой городской мастерской сначала попросил каждого показать обычное положение ремней. Беренгарда стояла в стороне. Когда он надолго задержался над кромкой моих крыльев, она подалась вперед, но промолчала.

Мне предложили раскрыть рамы. Я зацепила упор, развела их до рабочего положения и поймала себя на том, что прислушиваюсь к каждому привычному щелчку.

— Здесь что-нибудь изменилось после вчерашнего? — спросил мастер.

— Ничего.

— Подтягивали?

— Нет.

Он кивнул и попросил наклонить правую сторону. Потом левую. Я держала крылья, пока он проверял крепления, и чувствовала себя нелепо: будто нам обоим давно известен ответ, но именно этого ответа я не хотела.

Иво первым не выдержал:

— Если там все цело, так и скажите.

— Скажу, когда закончу.

— Вы уже два часа заканчиваете.

— Сорок минут, — отозвалась Беренгарда.

Седой инструктор тихо засмеялся. Иво отвернулся к двери. На его затылке торчала прядь, которую пригладили мокрой ладонью и забыли. Сегодня я впервые разглядела в нем ту же бессонную усталость, которую утром видела в зеркале.

Вальтер пришел к окончанию осмотра. Он поздоровался со всеми, отдельно спросил у меня, успела ли я подать замечание. Я показала сложенный лист.

— Успела. Пока без особого удовольствия.

Он улыбнулся, и напряжение немного отпустило.

Второй мастер закончил запись и прочел ее вслух. Все три комплекта были исправны. Различия в ширине рам, натяжении по обычной настройке и посадке ремней соответствовали владельцам. Ни на одном комплекте он не нашел причины для одинакового бокового сноса.

— Это не означает, что в воздухе вы все делали одно и то же, — добавил он. — По крыльям можно ответить только за крылья.

— За них и ответьте, — сказала Беренгарда.

Он взглянул на нее, потом спокойно поставил подпись. Она подписала свой лист рядом, отдельно, и отдала оба Агнессе, которая как раз вошла с улицы.

Иво взял ремень своих крыльев.

— Значит, теперь можно повторить?

— На северной площадке попыток пока не будет, — ответила Агнесса. — Ферст подал предложение об отдельном обследовании посадочной полосы.

— Когда?

— Завтра, если успеем оформить доступ и собрать исходные листы.

— А сегодня мы что делаем?

— Каждый свою работу, которую может делать.

Иво дернул ремень так, что пряжка стукнула по раме. Я почувствовала почти благодарность за то, что он сказал вслух вопрос, которого я сама боялась: чем занять день, если вчерашняя неудача уже заняла его целиком?

Вальтер попросил нас задержаться еще на несколько минут. Он разложил листы с очертанием площадки и предложил каждому отдельно отметить начало сноса. Седой инструктор первым взял карандаш. Я ждала у открытой двери, глядя на полоску солнца на полу, и не пыталась подсмотреть. Мне хотелось, чтобы наши отметки совпали. Это желание мешало больше, чем я ожидала.

Когда подошла моя очередь, я поставила черточку чуть до линии между мачтами.

— Здесь?

— Я уже снижалась. Точнее с земли не скажу. Справа была середина галереи, северная мачта чуть впереди.

— Можешь показать завтра с края полосы?

— Могу.

Он спросил, бывала ли я на этой трассе до испытания. Я ответила, что знала ее с общих показов, но в этот раз прошла только утром к стойке и на старт.

Иво, до того собиравший вещи, вмешался:

— Предварительных тренировок не было. Нам же не дали их проводить.

— Я спрашиваю, кто насколько знаком с местом, — сказал Вальтер. — Это относится и к прежним сезонам.

— Я здесь по вечерам не бывал.

Наступила короткая пауза. О вечерах никто не спрашивал.

— Хорошо, — ответил Вальтер. — А раньше ты летал через этот коридор?

— До того как поставили нынешнюю галерею. Один раз. Или два. К делу это не относится.

— Пусть пока останется в записи.

— Тогда запишите: перед испытанием я сюда не приходил. Ни вечером, ни ночью. Мне не нужно было тайком учиться садиться.

Он поднял крылья и вышел, задев плечом косяк. Седой инструктор проводил его взглядом, пожал плечами и попросил выдать ему копию осмотра.

Я наклонилась над своим листом, хотя черточка уже стояла на месте.

— У него тяжелый характер, — сказала я тихо.

— Я заметил.

— Вчера всем было тяжело.

Вальтер кивнул и не стал продолжать. Мне это понравилось больше, чем если бы он немедленно разделил мои подозрения. Подозрения были пока такими мелкими и недобрыми, что я не хотела называть их вслух.

На южном склоне меня попросили подержать дверь. Кто-то опять оставил питьевую воду на солнце, в кладовой скрипела та же дверца. Я ждала неловкого молчания, но школа была занята своими делами.

Распорядитель занятий прочел пояснение Агнессы и повернул ко мне расписание.

— Начатые занятия остаются. С новым курсом подождем несколько дней, но потом людям надо будет дать ответ.

— Я понимаю.

— Фелица, я не сомневаюсь, что ты умеешь летать.

Именно после этой фразы стало трудно смотреть на него.

— Тогда не говорите это таким голосом.

— Каким?

— Будто я принесла вам что-то разбитое.

Он помолчал, потом указал на ближайший день в расписании.

— Хорошо. Один из учеников просил уйти на полчаса раньше. Сумеешь переставить упражнения?

Я сумела. Через несколько минут вышла из комнаты все еще сердитой, но с конкретным делом в руках.

До полудня я помогала закончить занятие взрослой группе. Летать сама не собиралась: требовалось пройти вдоль старта, поправить положение ладоней у одного ученика, объяснить другой, почему она держит плечи так, словно готовится не подняться, а протиснуться в низкую дверь. Женщина рассмеялась, расправилась и наконец почувствовала нужный наклон.

— Так лучше?

— Намного. Теперь повторите еще раз без меня.

Она повторила. Я отошла на несколько шагов, и какое-то время никто не смотрел на меня в ожидании решения. Все были заняты воздухом, травой и своими руками. От этого стало легче.

Потом над склоном прошел очередной летун. Я подняла голову и вместо радости почувствовала зависть, такую прямую и детскую, что даже отвернулась.

Дома я оставила крылья у стены и попыталась починить карман на легком платье. Игла трижды прошла мимо намеченного места. Я распустила стежки, положила платье на колени и сидела так, пока снизу, из переплетной мастерской, не донесся стук в дверь.

— Фелица, к тебе с длинной вещью!

Длинной вещью оказался чехол с красной завязкой. Вальтер держал его сложенным вдвое и при этом все равно задевал край лестничного поручня.

— Беренгарда нашла за скамьей, — сказал он. — Я подумал, что после вчерашней прогулки имею некоторое право вернуть эту часть багажа.

— Заходи. Только у меня везде нитки.

— У меня вчера тоже были.

Я посмотрела на его манжету.

— Ты отрезал?

— Иначе она прожила бы со мной до конца месяца.

Он поднялся в комнату, поставил чехол у крыльев и огляделся без той жадной внимательности, с которой иногда изучают чужое жилье. Я отодвинула платье, освободила стул и открыла окно шире. Внизу на улице двое детей тащили пустую корзину, каждый в свою сторону. Спор шел важный и, судя по всему, безнадежный.

— Воды? — спросила я.

— Да, спасибо.

Пока я наливала, он поднял с пола катушку и положил на стол.

— Как на южной площадке? — спросил он.

— Занятия идут. Люди учатся. Птицы ведут себя вызывающе.

— Это бывает.

Я протянула ему стакан и села напротив.

— Ты обещал рассказать о полетах.

— Я надеялся, ты забудешь.

— С чего бы?

— Потому что там нет ничего героического.

— Тем лучше.

Он помолчал, выбирая, и стал рассказывать, как несколько лет назад, в незнакомой долине, решил сесть на красивую ровную поляну. Сверху она выглядела безукоризненно. Снизу выяснилось, что высокая трава скрывает кочки, а за ближайшим кустом пасутся гуси, которых его появление совершенно не обрадовало.

— Ты не осмотрел место заранее?

— Осмотрел с дороги. Решил, что этого достаточно.

— Инженер.

— Уже тогда. Это делает историю гораздо хуже.

Я засмеялась. Он показал ладонями, как пытался удержать рамы, пока под ногами менялась высота земли, и как после посадки стоял в траве, не зная, куда поставить следующий шаг, потому что гусь выбрал именно его ботинок.

— И что ты сделал?

— Подождал.

— Долго?

— Достаточно, чтобы хозяин пришел узнать, почему птицы так сердятся. Он считал их миролюбивыми.

— Такие хозяева есть у всего на свете.

Вальтер засмеялся и сделал глоток. Я смотрела на его горло, на расслабленную руку со стаканом и внезапно ясно поняла, что интересуюсь историей не только ради истории.

— Ты потом еще туда летал?

— На ту поляну нет. На другую, осмотренную пешком, летал на следующий день.

— Сразу?

— После обеда. С утра я очень занимался делами и всем объяснял, что занят. В какой-то момент самому надоело слушать.

Я провела пальцем по краю платья.

— Мне сегодня было стыдно смотреть, как другие поднимаются со склона.

Он не ответил. За окном корзина наконец досталась одному ребенку. Второй торжественно объявил, что больше никогда не будет с ним разговаривать, и пошел следом.

— Не потому, что я боюсь, — добавила я слишком быстро.

— Я не спрашивал почему.

— Но подумал.

— Я подумал, что ты, наверное, хотела быть среди них.

Я подняла глаза. Он сидел чуть наклонившись вперед, локти на коленях, стакан между ладонями. Он ждал ответа, не отводя глаз.

— Хотела. И одновременно хотела, чтобы все увидели, как я опять могу. Это хуже.

— Мне тоже хотелось, чтобы тот человек увидел другую мою посадку.

— Тебе мешали гуси.

— А тебе что-то мешало у мачт. Мы пока не знаем что.

Я покачала головой.

— Если ты сейчас скажешь, что мне нечего стыдиться, я все равно не перестану.

— Тогда не скажу.

— Это твой лучший ответ за два дня.

Он приоткрыл рот, собираясь возразить, потом улыбнулся и промолчал.

Мы поговорили еще о городе. Я объяснила, почему по утрам у его гостиницы всегда спорят из-за ящиков, где короче пройти к северной дороге и какую пекарню на рынке стоит искать по запаху, потому что вывеска у нее вечно закрыта навесом. Он рассказал, что любит приезжать в незнакомые места раньше начала работы, хотя обычно выходит наоборот. В Астервике он пока видел больше приемных, чем улиц.

— Исправим, — сказала я и тут же удивилась собственному множественному числу.

Вальтер услышал его тоже. Это было видно по тому, как он поставил пустой стакан, чуть медленнее необходимого.

Когда он встал, я потянулась забрать стакан одновременно с ним. Наши пальцы столкнулись. Можно было отдернуть руку и пошутить про вчерашнюю пряжку, но я не захотела. Оставила пальцы на его запястье еще на мгновение.

— Спасибо за чехол.

— Пожалуйста.

— И за гусей.

— Особенно за них.

У двери мы замолчали. Мне нравилось, как он смотрел на меня сейчас, без вопроса о высоте, крыльях или вчерашнем песке. Он стоял достаточно близко, чтобы я могла снова коснуться его руки. Я не коснулась. Зато впервые за два дня захотела, чтобы следующий день начался скорее, и причина этого желания не имела отношения к комиссии.

Глава 4. Ветер ниже флюгера

К северной площадке я пришла раньше назначенного времени и обнаружила Гедвигу, которая спорила с калиткой. Нижняя доска разбухла после ночной сырости и цеплялась за землю. Подруга тянула ее на себя, а калитка, вероятно, считала, что учебный день еще не начался.

— Подними, — сказала я.

— Я уже поднимала.

— Вместе со мной.

Мы взялись за верхнюю перекладину, приподняли и протащили доску над камнем. Гедвига отряхнула руки.

— Я пришла свидетельствовать, а не чинить ограду.

— Тогда показания будут особенно убедительными. Ты понесла ради них лишения.

Она посмотрела на меня.

— Ты сегодня лучше.

— Я сегодня раньше.

— Тоже достижение.

У нее в ушах качались большие оранжевые кольца.

— Как прошла твоя встреча? — спросила я.

Она сразу улыбнулась.

— Хорошо.

— Просто хорошо?

— Очень хорошо. И вот это я в протокол не дам.

Мы пошли к служебному домику. Без крыльев склон казался ниже; у его подножия росли мелкие белые цветы, которых я не замечала во время разбега.

Вальтер стоял у открытого окна, сверяя два листа. На стуле у стены лежали свернутые ленты, деревянная мерная рейка и простые шесты. Ничего таинственного и обнадеживающе сложного. Я почему-то ждала, что обследование будет выглядеть внушительнее.

Он поднял голову и улыбнулся мне. Вчерашняя пауза у двери немедленно вернулась, хотя между нами были стол, Гедвига и целая куча хозяйственных палок.

— Доброе утро.

— Доброе, — ответила я.

Гедвига посмотрела с него на меня, сняла сумку и села так решительно, что стул скрипнул.

— У меня сорок минут. Потом занятия.

Вальтер отложил листы и предложил ей рассказать о своей попытке. Гедвига говорила коротко, без украшений: порядок старта, отсутствие заметного сноса, посадка внутри линии. Он спросил, насколько точно она помнит время.

— До десяти. Когда закончила, на башне было без четверти.

— Вы посмотрели сразу после посадки?

— Когда сняла шлем. Мне нужно было понять, успею ли я вернуться к своим ученикам без спешки.

— Я тоже видела часы, — сказала я.

Он записал оба ответа отдельно. Потом Гедвига показала на плане свою линию снижения. Ее карандаш прошел ровно между мачтами, и я невольно подвинулась ближе.

— Ты держалась выше меня?

— На подходе, может быть. Потом нет.

— А у края галереи?

— Фелица, я не мерила высоту по каждой скамье.

— Я просто пытаюсь понять.

— Я знаю.

Гедвига положила карандаш, но я уже спросила, не входила ли она чуть севернее. Она откинулась на спинку стула и некоторое время смотрела на меня молча.

— Послушай. Я прошла раньше. Тогда был другой воздух. Это все, что я знаю наверняка.

— Я не говорю, что ты прошла случайно.

— А я не говорю, что ты хуже умеешь. Но ты спрашиваешь так, будто я где-то припрятала секрет, который ты упустила.

Мне стало жарко. Вальтер занялся листами, оставив нам возможность не замечать его присутствия.

— Я спрашиваю себя уже третий день, — сказала я тише. — Тебе досталась только последняя часть.

Лицо Гедвиги смягчилось. Она потянулась и коротко сжала мое предплечье.

— Я понимаю. Но у меня с тех пор были занятия, встреча, обычные дела. Я не могу все время убеждать тебя, что знаю хорошую летунью.

— Знаешь?

Она закатила глаза. Я рассмеялась, еще чувствуя неприятный жар в щеках.

— Все, молчу. Спасибо, что пришла.

— Вот это уже разумно.

Они сверили записи очередности. Спокойный проход Гедвиги закончился до поворота ветра, после которого начались три неудачи. Вальтер провел черту между двумя группами записей, и я долго смотрела на нее.

Агнесса выдала письменное разрешение на измерения в посадочном коридоре. Рядом с подписью она указала, что площадка закрыта для попыток, доступ к вещам идет через распорядителя, все наблюдения записываются с указанием времени.

— Осматривать покрытие и стоящие конструкции можно, — сказала она. — Разбирать крепления без отдельного согласования нельзя. За них отвечает Беренгарда.

— Пока нам требуется воздух, — ответил Вальтер.

— Надеюсь, он будет сговорчивее вас.

У нее впервые за эти дни почти получилось улыбнуться. Я не знала, хотела ли улыбнуться в ответ. Подписала лист участия и вернула ей перо.

Гедвига ушла. Мы с Вальтером вынесли ленты к полосе. Он попросил меня показать место, где я впервые почувствовала толчок. Я встала у края песка и долго смотрела на мачты.

С земли все расходилось. Галерея была слишком большой, склон слишком низким, а расстояние, на котором за долю мгновения пришлось принять решение, теперь можно было спокойно пройти за несколько шагов. Я пошла вдоль северной стороны коридора, остановилась, вернулась назад.

— Примерно напротив этого места. Но я была выше.

— Насколько?

Я подняла руку, словно могла дотянуться до собственного полета в день испытания.

— Перед тем как меня понесло, еще можно было исправлять снижение. После уже пришлось выбирать, куда ставить ноги. Я не назову тебе точную меру.

— Не нужно придумывать точную.

Он отметил на плане полосу, а не точку. Мы сравнили ее с отдельными листами двух других участников. Они не совпали в мелочах: Иво удерживал высоту дольше, седой инструктор раньше отвел рамы. Но узкий участок, который нас интересовал, оставался одним и тем же.

Мы закрепили легкие ленты на шестах. Одну низко, другую на уровне плеча, третью выше поднятой руки. Высокий прибор оставался на своей мачте, и Вальтер попросил помощника записывать его показания одновременно с нашими. Я держала шест, пока он подтягивал обычный узел. Его пальцы двигались быстро, без суеты; после третьего раза я поняла, что опять наблюдаю больше за руками, чем за работой.

Ветер шел с юго-запада. По открытой части площадки он был ровным, но слабым; иногда верхняя лента вытягивалась, а нижняя продолжала висеть, прижавшись к шесту. За моей ногой она вовсе сворачивалась на себя. Я сделала шаг в сторону, и ленточка ожила.

На месте прежнего сноса я ждала, что ленты вдруг дернутся к северу, обозначат невидимую границу и все станет очевидно. Они трепетали, поворачивались вслед за общим ветром, опадали. Верхняя иногда шевелилась раньше нижней. Ничего похожего на тот короткий удар справа не происходило.

Вальтер сверился с мачтой, сделал запись и попросил перенести шест на несколько шагов. Мы повторили. Потом еще раз.

К полудню песок нагрелся так, что ступни чувствовали тепло через подошвы. Я уже различала по звуку шагов, когда Агнесса выходила на крыльцо, и это раздражало почти так же, как спокойные ленты.

— Если бы я сейчас прошла здесь, ничего бы не случилось, — сказала я.

— Может быть.

— Это тоже ничего не даст.

— Да.

Я вдавила конец шеста глубже в песок.

— Тогда мы потратили утро.

Вальтер выпрямился слишком резко.

— Мы отделили то, что происходит сейчас, от того, что происходило в день испытания.

— Красиво звучит.

— Фелица, я не могу заказать нужный ветер.

— Я знаю!

Голос вышел громче, чем я собиралась. Помощник у мачты обернулся, потом поспешно посмотрел в журнал. Я отступила от шеста и прошла несколько шагов вдоль полосы. Руки хотелось куда-нибудь деть. Я сцепила их за спиной, как делала на занятиях, когда ученик медлил и я начинала помогать ему слишком много.

Вальтер не пошел за мной сразу. Дал закончить этот маленький сердитый путь, потом подошел сбоку.

— Мне тоже хотелось получить ответ сегодня, — сказал он.

— Ты выглядишь так, будто все идет по плану.

— Это из-за папки. Она придает уверенности даже пустым людям.

Я посмотрела на него. Он не улыбался. Потом уголок рта все-таки дрогнул, и я выдохнула.

— Папка ни при чем, — сказала я, уже улыбаясь.

Мы постояли молча. Высокий флажок повернулся вместе с новым порывом, ленты ответили ему почти одновременно. Вальтер показал на них.

— Мы видим, что нижний воздух может отличаться от верхнего даже на нескольких шагах. Но того, что ты описала, сегодня пока нет. В день испытания после десяти поток приходил с востока. Сейчас он приходит иначе. Нужно дождаться похожих исходных условий и посмотреть снова.

— А если долго не придет?

— Тогда будем делать то, что можно без него. Сверять записи, осматривать путь воздуха, проверять, что менялось перед испытаниями. Только ни один такой шаг не заменит наблюдения при нужном ветре.

Я кивнула. Теперь было чем занять завтрашний день, кроме бесконечного спора с одним и тем же воспоминанием.

Мы обошли площадку с северной стороны. С открытого луга коридор выглядел простым и свободным. У южной галереи ткань чуть приподнималась по краю, потом успокаивалась. Я показала Вальтеру бахрому, движение которой заметила перед посадкой. Он сверил место с моей первой записью, но не стал ничего объявлять.

— Такие полотнища действительно отводят воздух? — спросила я.

— Направляют проходящий поток. Беренгарда покажет устройство, когда дойдем до него. Сейчас важно понять, где он был.

— Я всю жизнь с крыльями, а на это смотрела как на крышу.

— Тебе под ней сидеть. Мне тоже сначала хочется сесть в тени, а уже потом смотреть, куда уходит воздух.

Во второй половине дня мы убрали шесты и передали записи Агнессе. Она просмотрела их, остановилась на нескольких строках и спросила:

— Итак, опасного сноса сегодня не обнаружили?

Я напряглась, но Вальтер уже ответил: