Время имеет значение. Как циркадные ритмы управляют нашими сном, долголетием и счастьем
Западный мир одержим сахаром, кофеином и круглосуточным питанием. Современный рацион: что и когда мы едим, стоит почти наравне с искусственным освещением, нарушая работу наших внутренних часов. Эти факторы идут рука об руку.
Открывая холодильник ночью, мы получаем дозу света, которая может нарушить сон. Я придумала, как обойти это препятствие во время своего эксперимента: я попыталась запомнить общее расположение всего, что лежало в холодильнике. Так я могла с закрытыми глазами найти нужные вещи. Мандарины? Третья полка внизу, слева от яиц. В бункере были модные лампы, которые непрерывно светились над каждым зеркалом в открытой ванной комнате, видимой с кровати. В конце концов я накрыла их полотенцами.
Однако даже без ведома самого Хилла его дизайнерские решения и инновации, как я выяснила, могут помочь восстановлению наших ритмов. Хотя они не вернут нас в прошлое, чтобы жить, как наши предки или как Коуплэнд, но они могут помочь синхронизировать наши биологические часы друг с другом и с солнцем. Возьмем, к примеру, настраиваемые светильники Хилла. Интенсивность и цвет света, время и продолжительность его воздействия влияют на то, как фотоны влияют на наши циркадные ритмы. Если грамотно использовать эти факторы, то мы сможем настроить наши биологические часы. Кроме того, Хилл решил не размещать светящийся цифровой будильник рядом с кроватью, как это по-прежнему делают традиционные отели. Навязчивый цифровой свет может нарушить наш сон. А использование самого будильника помешает внутренним часам настроиться на оптимальный ритм. Зато Хилл помог мне придумать своего рода будильник на тот случай, если он мне понадобится.
Мысли о приближающемся будильнике вызывали у меня беспокойство в течение всего последнего дня, проведенного под землей. Если мои внутренние дни не были необычно короткими, то я знала, что время, проведенное в бункере, должно быть, подходит к концу. Мой организм немного перестроился по сравнению с предыдущим днем, и я закончила ужин к 2:30 ночи. Чувствуя себя измотанной, я в конце концов сдалась и легла спать вскоре после 4:30 утра, предположив в диктофон, что сейчас около 8:00 вечера.
Через два с половиной часа, как и планировалось, Хилл включил все освещение в бункере из своего дома, стоящего всего в пятидесяти метрах по гравийной дороге. Я резко открыла глаза. Ослепительный поток фотонов заставил мое сердце забиться чаще.
Словно первым утром, я лежала в постели с затуманенным взором и чувствовала себя так, как будто только что заснула. На этот раз я могла подтвердить свои подозрения. Я потянулась за своим айфоном, который держала включенным рядом с собой во время эксперимента, чтобы загружать данные в облако. Впервые за десять дней я собиралась взглянуть на экран. Сняла черную ленту и подтвердила время. Потом проверила отметки времени на своем диктофоне. Ощущения не обманывали: судя по записи, я проспала около 2 часов 15 минут.
Затем я сняла черную ленту со всех своих устройств и включила цифровые выключатели света по всему бункеру на полную мощность и полный спектр. Свет и цвета вернулись в мой мир. Так же, как часы, текстовые сообщения, электронные письма и уведомления из социальных сетей. Затем последовало мое воссоединение с людьми.
Хилл и его семья встретили меня в кухне бункера, чтобы подвести итоги. Один из первых вопросов Хилла: «Вы знаете, что такое последовательность Фибоначчи? Это математическая модель, в которой вы складываете два предыдущих числа, чтобы получить следующее число». Разговор казался странным, но он относился в первую очередь к результатам эксперимента. Разница между моими оценками по телефонным звонкам и фактическим временем была «почти Фибоначчи», сказал Хилл. «Вы отставали на три часа, четыре часа, семь часов, а потом на шесть часов, но потом на тринадцать часов. Вы никогда не опережали. Вы всегда отставали».
Вскоре я с трудом выбралась обратно через стальные двери. Над головой снова появился небольшой участок яркого света. Я прищурилась, глядя на него, а затем быстро опустила глаза, прикрыв их левой рукой. У меня начали слезиться глаза. Это было в основном рефлекторной реакцией глаз, привыкших к темноте, но, по крайней мере, пару слез можно было бы приписать моей радости и облегчению от того, что я снова увидела дневной свет. Я надела свои фиолетовые солнцезащитные очки и поднялась по пятидесяти двум ступенькам к яркому, увеличивающемуся прямоугольнику. Когда я позже прочитала рассказ Сифра о выходе из французской пещеры, то вспомнила о своем опыте. Сифр носил массивные солнцезащитные очки с тройными линзами, «очень темными», поверх снежных очков.
Моим глазам могло быть еще хуже. Несмотря на то что я мечтала о солнечном свете и играла на гармошке песню о «голубом небе», я была благодарна за облачную погоду того утра, похожую на погоду в Сиэтле. Хилл обрадовал меня, сообщив, что моя любимая команда «Сиэтл Сихокс» выиграла в воскресенье. Он тоже был фанатом этой футбольной команды. Игра уже давно закончилась, когда я через камеру видеонаблюдения поболела за них в видеосообщении семье и друзьям дома.
Следующие несколько дней пролетели как в тумане. Я часами испытывала головокружение – может быть, потому что была слишком уставшей, а может, просто наслаждалась воссоединением с солнцем и людьми, ветром и красками. Моментами я чувствовала себя очень подавленной и изможденной. В течение нескольких дней у меня были серьезные проблемы с желудком, а еще меня бросало то в жар, то в холод. Добавились и проблемы со сном: как и ожидалось, мои биологические часы, очень сильно сбились. Теперь пришло время разобраться в механизме их работы и понять, почему так происходит.
«Ваши данные выглядят прекрасно». Я покраснела, когда прочитала тему письма Смарра. Прошло несколько недель после возвращения из бункера. Я отправила Смарру обратно датчики для измерения температуры, и он провел первичный анализ данных. «Как по учебнику», – так он сказал. «Вы явно дрейфуете, а затем возвращаетесь в исходное положение, когда выныриваете».
Смарр был одним из тех экспертов, которые помогли разобраться в хаосе, царившем в моем организме во время и после пребывания под землей. С ним и Итаном Буром я познакомилась на двухгодичной конференции Общества по исследованию биологических ритмов 2022 года на острове Амелия во Флориде. Солнечное местоположение было подходящим для данной темы, а вот конференц-залы без окон – не очень. Мы втроем сидели на шезлонгах перед отелем, грелись под полуденным солнцем и наслаждались каждым дуновением ветра, проникавшим сквозь густой влажный воздух. Они оба внимательно изучали мои данные, особенно показатели температуры.
Когда организм готовится ко сну, температура кожи повышается, а внутренняя температура тела снижается. Это дает отток тепла из организма и помогает заснуть.
Базовый график показал динамику моей ежедневной максимальной и минимальной температуры кожи в течение десяти дней.
«Вы начинаете так хорошо», – сказал Бур, исследователь циркадных ритмов из Вашингтонского университета.
«Спасибо», – ответила я и уже настроилась на лестные отзывы.
«Но, – произнес он, – после первых четырех-пяти дней начался хаос».
Изначально четкие пики и спады стали все менее выраженными и смещались все позже и позже по времени. Ученые определяют циркадный ритм или любой колебательный аспект нашей физиологии по его фазе, периоду и амплитуде. Фаза описывает время пика, спада или другой конкретной точки в ритме. Период описывает время, необходимое для завершения полного цикла, например, от пика до пика, а амплитуда – насколько высоко поднимается пик по отношению ко впадине. Как объяснили Смарр и Бур, чем больше амплитуда, тем более сильный и устойчивый циркадный ритм.
Однако к восьмому дню мои пики едва отличались от спадов – полная противоположность идеальному ритму. Даже после того, как я вернулась в Сиэтл и вернулась к обычному режиму, мои суточные температурные ритмы оставались слабыми и неясными. То же самое происходило и с пульсом. Ежедневные максимумы и минимумы соответствовали времени, когда я была активна или спала в первые несколько дней в бункере. Но потом все пошло наперекосяк. Данные подтверждали тот разлад, который я чувствовала в своем теле.
Смарр и Бур также изучили взаимосвязь между данными о моей температуре, частоте сердечных сокращений и уровне глюкозы. Они проанализировали, как эти показатели менялись по отношению друг к другу в течение дня. Мои циркадные ритмы, включая режим сна и бодрствования, длились более 24 часов. Но период моих температурных ритмов не совпадал с сердечным ритмом. Они отвязались не только от солнца, но и друг от друга. Аналогично синхронизация между фазами моих температурных и глюкозных ритмов исчезла примерно через четыре дня. «Они начинаются вместе, а затем заканчиваются каждый сам по себе», – сказал Смарр.
Отдельные системы моего организма били каждая в свой собственный барабан. Смарр сравнивал сеть внутренних часов с футбольной командой, Бур провел аналогию с оркестром. «Каждый член команды вполне способен играть самостоятельно. И все они действительно хорошие музыканты, – сказал он. – Но если они перестают видеть и слышать друг друга, не видят дирижера, то они теряют синхронность. Результат становится ужасным».
Примерно на шестой день мои биологические часы потеряли координацию и темп. Я чувствовала себя ужасно. «Однако если дирижер вернется, то они снова синхронизируются», – добавил Бур. К счастью, это произошло со мной примерно через неделю после возвращения в Сиэтл.
Оливия Уолч, прикладной математик из Вирджинии и генеральный директор компании Arcascope, разрабатывающий мобильные приложения на основе циркадной науки, создала серию рисунков, чтобы помочь мне визуализировать этот внутренний хаос. Красочные изображения подчеркнули суть проблемы, проиллюстрировав беспорядочность и ослабленные амплитуды в моих ритмах, температуре, частоте сердечных сокращений, сна или активности, основанной на подсчете шагов. В последние дни эксперимента мои «дни» и «ночи» казались почти неотличимыми. Это плохо, особенно если такая картина носит хронический характер. Согласно современным исследованиям, низкая амплитуда циркадных ритмов связана с различными показателями плохого здоровья и рисками заболеваний. Для здоровых биологических часов имеют значение не только синхронность, но и амплитуда циркадных ритмов.
Стоит сделать акцент на том, что нарушения циркадного ритма, вызванные современной жизнью, могут нанести не меньший, а может, даже и больший ущерб, чем дни, проведенные под землей. Они приводят к тому, что наши циркадные часы отклоняются от солнца и друг от друга. Нелепо, но мы строим свою жизнь словно против часовой стрелки наших собственных биологических часов. И только сейчас мы начинаем понимать масштабы последствий.
Глава 2. Что заставляет вас тикать?
Названия некоторых растений порой кажутся смешными, странными или даже обидными – например, мимоза стыдливая, шандра или чихалка (тысячелистник обыкновенный). С другой стороны, подсолнуху подходит его веселое название. Большие круглые цветы с желтыми лепестками действительно напоминают солнце, а еще он неотступно следует за небесным светилом.
В один теплый июльский вечер, перед закатом, я проехала 25 миль к северо-востоку от Сиэтла до города Дювалл. Здесь, в долине реки, я собиралась провести время с подсолнухами – сотнями тысяч подсолнухов. Лора Ли Уикс из Отлабиринтных подсолнухов Лоры Ли[5] вышла из своего коричневого фермерского дома, чтобы поприветствовать меня. За ней следовали ее муж и два сына, а также, как мне показалось, щенок. «Это же не собака, правда?» – спросила я, когда они подошли. На самом деле это был двухнедельный коричнево-белый пятнистый козленок по имени Дейзи. Мать перестала ее кормить, рассказала мне Уикс, и эта задача теперь легла на фермеров. Подросток-сын Уикс, Дитрих, взял Дейзи на руки и с широкой улыбкой рассказал, как он кормит ее из бутылочки.
Уикс провела меня за свой дом мимо курятника, большой клетки с четырьмя спасенными утятами (также брошенными мамой) и рядами львиного зева, цинний, георгин и душистого горошка. Мы шли по узкой грунтовой дороге, окруженной кустами ежевики и заросшей по колено осокой и ромашкой. «Я хорошо умею выращивать сорняки», – смущенно сказала она. Прямо перед нами, на западе, солнце приближалось к вершинам холмов. Мы быстрым шагом шли по зеленой тропе. В конце концов мы вышли на лужайку, за которой находилась главная достопримечательность: огромное поле высоких зеленых подсолнухов. Высота растений варьировалась от трех до четырех футов. И почти все они были повернуты к нам спиной.
Мы подошли сзади к нескольким цветам, чтобы осмотреть их выпуклые зеленые бутоны. Они были размером с мяч для гольфа. На верхушке каждого из них собрались крошечные кончики будущих золотистых лепестков, которые были направлены на запад, к солнцу. Я заметила, что некоторые бутоны начали раскрываться. «Они должны зацвести в течение недели», – сказала мне Уикс. На ее веб-сайте с оптимизмом рекламировалось, что лабиринт может открыться в ближайшие выходные. Это был только второй год, как ее семья начала заниматься лабиринтами, и она явно была взволнована. Уикс хвасталась извилистыми тропинками, которые Дитрих и ее муж Эд создали на поле для лабиринта.
В конце концов мы с Уикс вернулись к козьему загону, я хотела погладить Дейзи, прежде чем разбивать лагерь на ночь. Моя палатка разместилась на лужайке, примыкающей к задней части поля с подсолнухами. Несколько часов я наблюдала, как яркие оранжевые и розовые оттенки заката сменялись глубокими фиолетовыми и синими оттенками сумерек. Вдали уютно мычали коровы. Птицы кричали и летали над головой большими стаями, вероятно, направляясь к своим гнездам на ночь. Мне вспомнились сотни ворон, которые ежедневно собираются в парке возле моей квартиры в Сиэтле в осенние и зимние месяцы. Карканье обычно начинается за пару часов до заката. Затем стая направляется на северо-восток примерно на восемь миль по прямой к большому региональному гнезду, где собирается более шестнадцати тысяч птиц. Я также подумала о растениях и животных, которых видела на территории Уикс и вокруг нее: о сорняках и георгинах, об утятах и Дейзи, даже о настоящей собаке Уиксов, Зузу. Все они следовали предсказуемому ежедневному ритму, так же как и подсолнухи.
Когда небо полностью потемнело и появились звезды, я снова посмотрела на поле цветов. Было 22:30. Большинство подсолнухов стояли ровно, обратив головы к небу, как будто смотрели на Геркулеса или Малую Медведицу. Была ночь перед новолунием, и небо было ясным. Я залезла в палатку, не закрывая входа, чтобы тоже насладиться звездным шоу, и поставила будильник на 3:00 ночи.
Живые существа начали понимать течение времени задолго до того, как появились часы, созданные человеком.
Жизнь развивалась в гармонии с ежедневным движением солнца по небу, временами года, фазами луны, приливами, отливами и другими предсказуемыми и повторяющимися циклами. Эволюция закрепила в биологии инструменты для отсчета времени, позволяющие быть на шаг впереди, способные предвидеть изменения, а не только реагировать на них. Благодаря этому живые организмы действуют в наиболее благоприятные моменты и избегают действий в другое время. Конечно, выбор, оптимальный для активности, зависел от ниши биологического вида в 24-часовом цикле. Например, когда впервые появились млекопитающие, они были ночными животными – наиболее активными в часы, когда холоднокровные, нуждающиеся в солнце динозавры спали. Сейчас млекопитающие занимают различные территории на планете и активны в удобный им промежуток времени в суточном цикле.
Время имеет решающее значение, когда речь идет о поиске и переваривании пищи, хранении припасов, избегании того, чтобы самим стать добычей, защиты от ультрафиолетового излучения, повреждающего ДНК, и других жизненно важных действий, например, ориентации, миграции и размножения. Возьмем, к примеру, Eudyptula minor (Малый пингвин), маленький вид пингвинов, обитающий на острове Филлип в Австралии. Эти морские птицы с серо-голубым оперением ежедневно в одно и то же «солнечное время» – сразу после заката – перебираются из океана в свои норы. Этот строгий промежуток между днем и ночью позволяет пингвинам максимально использовать световой день. Они успевают порыбачить и найти дорогу домой до наступления темноты, чтобы не стать добычей для ночных хищников, таких как косатки, морские птицы и дикие кошки. Один из источников рассказал мне, что отклонение их графика всего на десять минут может оказаться фатальным.
Туристическая индустрия острова выгодно использует этот ежедневный «парад пингвинов». На веб-сайте указано время прибытия пингвинов и продаются билеты, чтобы посмотреть на это зрелище.
Самые дорогие билеты позволяют посетителям наблюдать за шествием пингвинов на уровне глаз с подземной смотровой площадки. В октябре 2022 года везучие посетители смогли увидеть рекордные 5440 маленьких пингвинов, штурмующих берег и спешащих домой.
Сомневаюсь, конечно, что кто-то заплатил бы за возможность увидеть Trypanosoma brucei, паразита, вызывающего сонную болезнь. Но его временные подвиги тоже необыкновенны. Этот паразит, эндемичный для стран Африки к югу от Сахары, использует собственный механизм отсчета времени, чтобы пройти жизненный цикл. Он включает в себя перемещение на мухах цеце, путешествие по кровотоку человека или другого животного и, в конечном итоге, нарушение циркадных ритмов хозяина. Пациенты испытывают необычную сонливость – отсюда и название этой смертельной болезни.
Еще более очаровательным примером можно считать танец пчел. Вернувшись в улей после успешного полета за нектаром, например, на подсолнух, рабочая пчела начинает возбужденно вилять. Она образует восьмерку, встряхивая брюшком, когда движется по средней линии между верхней и нижней частями «восьмерки». Продолжительность танца указывает на расстояние до цветка. А положение этой извилистой линии по отношению к солнцу сообщает ее соседям по улью направление, в котором находится восхитительный нектар. Но в танце есть одна особенность. Поскольку положение солнца меняется с каждым часом, пчела должна постоянно обновлять свой танец, иначе ее соседи заблудятся. Эта тщательно продуманная хореография была бы невозможна без циркадных часов – как и цветущему растению необходимо в своем биологическом цикле воспользоваться услугами пчел.
Наша сеть биологических часов проявляется в виде регулярных ритмов внутри тела, таких как приливы и отливы гормонов, повышение и понижение артериального давления и частота сердечных сокращений. Биологические часы помогают нашим пищеварительной и метаболической системам заранее подготовиться к эффективной переработке пищи, предполагая, что мы едим каждый день в одно и то же время, а скелетные мышцы работают с максимальной силой тогда, когда это необходимо. Наши сила и выносливость обычно достигают своего максимума в сумерках. Вероятно, именно в это время наши предки-охотники приносили домой свою добычу. Большинство из нас по-прежнему организуют свой график примерно так же, как и древние люди. Они ограничивали охоту и сбор урожая дневным временем суток, когда было меньше вероятности упасть с обрыва или стать добычей ночных хищников. К вечеру же циркадная система дает команду шишковидной железе в мозге[6] начать выделение мелатонина. Этот гормон сообщает организму, что наступила темнота и для нас, дневных существ, пришло время отдыхать. Он не вызывает сонливость напрямую, но запускает те физиологические процессы, которые это делают.
Вы также можете поблагодарить свои хорошо настроенные часы за то, что они замедляют выработку мочи почками и увеличивают емкость мочевого пузыря, чтобы вы могли спать всю ночь, не вставая в туалет.
А еще они стимулируют надпочечники к выработке кортизола, который заряжает вас энергией на новый день. Ваш сон, настроение, аппетит, иммунный ответ, половое влечение и температура тела – все меняется под влиянием ваших циркадных ритмов. Список можно продолжать и дальше.
Воздействие такого фактора окружающей среды, как чередование дня и ночи, привязывает биологические часы к 24-часовому дню. Эта связь имеет решающее значение для пингвинов, паразитов или людей, чтобы делать нужные вещи в нужное время. Формы жизни, обитающие вдали от экватора, приспособились к тому, как меняются в течение года высота и путь солнца по небу. Изменение продолжительности светового дня служило сигналом смены сезонов и заранее указывало на новые условия и приоритеты для выживания. Циркадные ритмы служили надежными календарями в дополнение к суточным часам. Считается, что самца горбатого кита сокращение продолжительности дня побуждает мигрировать на юг к местам зимнего размножения и мотивирует его начать петь для самок. Арктическая лиса или горный заяц изменяют окрас при смене сезона. Шерсть зайца начинает меняться с летнего коричневого цвета на зимний белый по мере укорочения дней. Но сейчас из-за быстрого темпа изменения климата снег весной тает раньше. «Это несоответствие означает, что вы можете быть полностью белым кроликом в коричневом лесу и хищники смогут вас найти», – сказала Микаэла Мартинес, эколог-инфекционист из организации WE ACT for Environmental Justice.
Колебания продолжительности дня регулируют у коз и многих других животных период размножения. Некоторые фермеры используют эту биологическую особенность для повышения уровня фертильности в несезон с помощью искусственного освещения.
Эта стратегия напоминает древний японский обычай егай, когда люди обманывали птиц в клетках, искусственно продлевая продолжительность светового дня, чтобы они раньше достигли половой зрелости и начали петь.
Я быстро заснула под звездным небом, а легкий ветерок ласкал нейлоновые стенки моей палатки. Меня всегда интересовал вопрос, почему я так хорошо сплю в походах. Очевидно, мой дорогой поролоновый матрас за 1500 долларов, который лежит у меня дома, более удобен, чем тонкий туристический коврик, положенный на неровную землю. А утепленные стены и толстые шторы в моем доме, которые отсекают все лишнее, должны быть лучше, чем эти хлипкие барьеры, верно?
Или, может быть, мое тело испытывало восторг от единения с природой, пусть даже временно. «Люди в основном любят думать о себе, по крайней мере с момента промышленной революции, как о существах, оторванных от природной среды», – сказала мне Мартинес. Существование биологических ритмов показывает, что мы тесно связаны с миром природы и что эта связь «очень, очень важна для нашего здоровья, – сказала она. – Чем больше мы ценим это, тем лучше, я думаю, мы будем заботиться об окружающей среде». Такое отношение положительно скажется и на нашем здоровье.
На протяжении тысячелетий традиционная китайская медицина подчеркивала важную связь между человеческим телом, миром природы и космосом. Согласно этой практике, своевременная гармония – основа оптимального здоровья. По сути, биологический ритм – это непрерывное изменение состояния организма в соответствии с циклами природного мира. Жизненная энергия, называемая ци или чи, циркулирует по телу и каждые два часа достигает новой системы органов. Например, энергетический поток в сердце достигает пика между 11:00 и 13:00. Традиционные китайские медицинские тексты предупреждают, что отрыв от природных циклов дня, ночи или сезонов может привести к несчастьям и болезням.
Древние греки также обращали внимание на эти природные циклы и их последствия. У них было два слова для обозначения времени. Хронос обозначает его течение, хронологию, измеримую песочными часами или стрелками часов. Кайрос же – более субъективное понятие. Оно может означать подходящий момент для какого-либо действия – посадки семян, приема пищи или лекарства. Хотя греки не выражали это явно, они понимали, что часы должны отслеживать прошедшее время и быть связаны с местным солнечным ритмом, чтобы идти правильно. «Соблюдайте меру, ведь правильное время – это самый важный фактор во всех делах»[7], – писал греческий поэт Гесиод в VIII веке до нашей эры. Более известная пословица, приписываемая тому же поэту, гласит: «Нет места лучше дома»[8].
В IV веке до нашей эры другой грек оказался в нужном месте в нужное время, хотя и далеко от дома. На обратном пути из Индии Андосфен из Тасоса остановился на острове Тилос, ныне известном как Бахрейн. Там он заметил, что листья дерева тамаринд закрываются каждую ночь и распускаются с каждым восходом солнца. Это было первое письменное наблюдение о циркадном ритме. Примерно в то же время греческий философ Аристотель написал в своей «Истории животных», что пчелы всегда спят ночью. «Даже если перед ними поставить зажженную свечу, они продолжают спать так же крепко».
В течение следующих столетий ученые по всему миру делали схожие наблюдения. Однако только в XVIII веке был проведен первый задокументированный эксперимент по изучению биологических ритмов. Тогда французский астроном Жан-Жак Дорту де Меран поместил растение Mimosa pudica (мимоза стыдливая) в темный угол своего шкафа. Он обнаружил, что его папоротникообразные листья по-прежнему раскрываются и сворачиваются внутрь по 24-часовому графику. «Таким образом, чувствительное растение ощущает солнце, не видя его никоим образом», – заключил ученый. Де Меран был своего рода знаменитостью. Он получил по крайней мере одно одобрение от Вольтера и был первым, кто выдвинул гипотезу о том, что солнце способствует появлению северного сияния. Позже в его честь даже назвали кратер на Луне и винодельню. Скажем так, в отличие от меня, у него были дела поважнее, чем продолжать наблюдать за медленным танцем растения в темноте. В очень короткой статье в журнале 1729 года Жан-Жак подробно описал свои открытия и предложил будущие эксперименты для понимания странного поведения растения. В конце статьи, которую он попросил написать своего коллегу, де Меран откланялся и попросил ботаников и других ученых заняться этим вопросом. Многие последовали его призыву.