Тень, которую все боялись

— Регент вчера спрашивал о тебе, — сказал отец, и голос его стал тише, как становится тише в комнате, где упоминают покойника.

Я не шелохнулась. Внутри всё аккуратно сложилось и похолодело.

— Он спрашивал, а не приказывал, — продолжил отец, и я впервые увидела на этом лице не строгость, а усталость. — Понимаешь ли ты разницу, Элиана? Я — уже нет. Люди, о которых Орис спрашивает дважды, потом исчезают из расписаний. Не дразни его больше.

— Я не дразню его, отец, — сказала я. — Я просто перестала быть удобной. Это разные вещи.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, каким смотрят на человека, который впервые заговорил сам. Я поклонилась и пошла к двери, и уже на пороге услышала за спиной тихо, почти себе:

— Совсем как её бабка.

Я не обернулась. Но шагов на три коридора эта фраза шла рядом со мной, как идёт рядом человек, который знает что-то, чего не знаешь ты, и молчит. Бабка. Мать отца, о которой в доме Вальдхорн не говорили вообще, никогда, ни в каком виде, — я проверяла воспоминания Элианы прошлым вечером и не нашла ни одной. Ни портрета в коридоре. Ни имени в разговорах. Ни даже свечи в день поминовения. В доме, где портреты предков висели рядами, как солдаты, у одной женщины не было даже рамы.

Запомнить, — сказала я себе. Это не просто умолчание. Это дверь, которую замуровали.

В свою комнату я вернулась к полудню и застала на балконе картину из чужого детства: через перила, с грацией кота и лицом человека, которого никто не звал, перелезал Лорен Ашфорд. В руках у него была корзина, прикрытая полотенцем.

— Последняя малина сезона, — объявил он, спрыгивая на пол и отряхивая колени. — Я подкупил садовника двумя серебряными и обещанием рассказать, чем кончилась история с рукавом. Дворец теперь только этим и живёт, ты в курсе? Тильда на кухне утверждает, что у тебя завелись тараканы.

— В хорошем смысле, — сказала я.

— Все так говорят, — он ухмыльнулся и, не спрашивая разрешения, уселся на подоконник, свесив ноги, как делал в семь лет, в девять и, судя по всему, собирался делать до старости. — Ну, рассказывай.

Я села напротив и стала рассматривать его. В книге Лорен Ашфорд был описан одной строкой: «друг детства злодейки, лёгкий, как ветер, и такой же необязательный». Строка была точной. Каштановые кудри падали ему на лоб так, будто только что пережили ветер; карие глаза теплились; улыбка была на месте, готова к употреблению, как прибор у тарелки. Но я — я — видела ещё и то, чего не видела книга: как его пальцы выстукивают по корзине быстрый, нервный ритм, и как улыбка эта сидит на нём на полразмера больше, чем нужно.

— Второй день весь двор говорит про рукав, — сказал он, пока я наливала ему в стакан воды из кувшина. — Мирабель не выходит из покоев. Отец, говорят, ходит чёрный. А принц, между прочим, за ужином спросил у советников, кто такая леди Вальдхорн. Представляешь? Принц. Спросил. Про тебя.

— Представляю, — сказала я. — Я там была.

Лорен рассмеялся — и смех его на мгновение треснул, как трескается лёд под слишком быстрым шагом. Он это заметил. Я это заметила. Мы оба сделали вид, что не заметили.

— Элиана, — сказал он, поболтав ногой над балконом, и голос у него стал тише.— Скажи мне одну вещь. Только честно. Ты во что играешь?

— А ты? — спросила я.

Он открыл рот, закрыл рот и посмотрел на меня с уважением человека, которому только что вернули его же монету.

— Я-то всю жизнь играю, — сказал он. — В этом доме иначе нельзя, ты сама знаешь. Но я хотя бы играю в то же, во что все. А ты со вчерашнего дня играешь в игру, правил которой я не знаю. Это страшно, если честно. Я с тобой знаком двадцать лет, и я тебя не узнаю.

— Может, это ты себя не узнаёшь, — сказала я. — Когда я стою с платком над чужим рукавом, а ты стоишь рядом и молчишь.

Он дёрнулся, будто я сказала это вслух, хотя я сказала это вслух только наполовину. И вот тут он проговорился.

— Когда твой отец отправил тебе то письмо, — сказал он быстро, глядя в стакан, — я думал, ты... я думал, ты поступишь как всегда, и я заранее...

— Лорен, — перебила я его очень тихо. — Откуда ты знаешь про письмо?

Тишина. За балконом ворковали голуби, равнодушные, как всегда, к человеческим катастрофам. Лорен поднял глаза, и улыбки на нём не было вообще — впервые за всё наше знакомство я видела его лицо без этого прибора у тарелки, и лицо оказалось усталым, мальчишеским и очень виноватым.

— Двор говорит, — сказал он.

— Двор говорит про рукав, — сказала я. — Про письмо дома Вальдхорн двор не говорит, потому что письма дома Вальдхорн читают те, кому их показывают. Тебе показали, Лорен? Или рассказали?

Он молчал. Пальцы его перестали выстукивать ритм и просто вцепились в край корзины, как цепляются за борт человек, которого качает на волне. Я не стала давить. Я вообще мало что стала делать из того, что хотелось: хотелось встряхнуть его, хотелось спросить, кто именно и когда именно, хотелось понять, сколько ещё людей в этом дворце читают мои письма раньше меня. Но я — психолог, и я знаю: человека, который впервые за двадцать лет снял улыбку, нельзя сейчас пугать вопросами. Он или ответит всё, или закроется навсегда. Мне нужно было второе отложить, а первое — оставить на потом.

— Я не буду спрашивать сейчас, — сказала я. — Но запомни одно: я заметила. И ещё запомни, Лорен. Когда-нибудь я попрошу тебя о чём-то по-настоящему важном. Вот тогда — не молчи. Это всё, что я прошу.

Он кивнул. Не пообещал — кивнул, и я оценила разницу: обещания он раздавал легко, как улыбки, а кивок этот был тяжёлый, настоящий, из тех, что дают в долг самому себе.

Потом мы ели малину. Я взяла ягоду, и тело Элианы отозвалось раньше, чем я успела подумать: во рту всплыл вкус из чужого лета — семь лет, колючая изгородь за старым садом, ободранные локти и Лорен, который лезет через эту изгородь с перекошенным лицом и кричит «держи», и корзина, в которой ягоды только на дне, потому что половину он съел по дороге. Элиана помнила это так отчётливо, так тепло, что у меня на секунду защемило в груди, как будто это было моё. Может, уже и моё. Граница между нами двоими в такие минуты становилась тонкой, как плёнка на остывшем чае.

— Ты ведь любила малину, — сказал Лорен, и в голосе его было что-то очень осторожное. — А последние лет пять делала вид, что не любишь. Потому что мама сказала, что ягоды пачкают пальцы, а леди Вальдхорн не должны пачкать пальцы.

Я посмотрела на свои пальцы в малиновом соке.

— Пальцы отмоются, — сказала я.

Лорен посмотрел на меня так, будто я сказала что-то очень важное, и промолчал. А уходя, уже на пороге, обернулся:

— Знаешь, когда ты вчера стояла с этим платком... ты была похожа на себя семилетнюю. До того, как тебя научили бояться самой себя.

И ушёл, а я осталась сидеть с корзиной и думать о том, что двадцать лет знакомства — это, оказывается, не пустой звук, и что у Элианы Вальдхорн был в детстве человек, который просто был рядом. А потом этот человек научился молчать, как и все в этом доме, и молчание его, судя по лицу, до сих пор жгло ему руки.

Кто-то показал ему моё письмо. Кто-то в этом доме читает мою почту и делится прочитанным с сыном соседнего дома. Это было плохо. Но хуже было другое: я вдруг очень ясно поняла, что Лорен пришёл сегодня не только из вины. Он пришёл проверить, та ли я, за кого себя выдаю. И ушёл, не получив ответа.

Вечером принесли новости, которые перечеркнули все мои планы на ближайшую неделю.

Рейн вошёл, когда я стояла у окна и смотрела на далёкий огонь в башне академии, и сказал без предисловий, и это само по себе говорило о масштабе:

— Миледи. Из канцелярии регента прислан приказ. Стипендиатка Селена вызывается во дворец. Личным распоряжением лорда Ориса. Прибыть к концу недели, для определения к придворной службе.

Я медленно отвернулась от окна.

В книге этого не было. Я знала «Падшую наследницу» почти наизусть, я могла бы перечислить по именам всех статистов осенних сцен, — и я точно знала: после приёма в оригинале была неделя тишины, потом охота, потом первое большое падение Элианы. Никакого вызова Селены во дворец. Никакой придворной службы. Орис, который в книге до самого финала сидел в тени и дёргал нити, которых никто не видел, — сейчас, на моих глазах, выходил из тени и начинал вязать новые узлы. Из моего узла. Из того самого платка.

Я сломала сцену — и история начала импровизировать. Книгу я знаю наизусть, — подумала я, слушая, как внизу, в саду, шуршит по гравию вечерний ветер. Импровизацию — нет.

— Рейн, — сказала я. — Узнай всё, что сможешь, про этот приказ. Кто принёс, кому читали, кто первый о нём узнал. И ещё. Если девушка с даром света переступит порог этого дома — я хочу знать об этом раньше, чем она его переступит.

— Да, миледи, — сказал он и уже в дверях остановился. — Миледи. Она ведь придёт сюда не как гостья.

— Я знаю, — сказала я. — Она придёт сюда как приманка. Вопрос только в том, на кого он со мной охотится: на неё — или на меня.

За окном в башне академии свет сегодня не горел. Селена собирала вещи.