Лифт
— Очень смешно.
— А что мне остаётся? Если начать воспринимать всё это слишком серьёзно, можно быстро свихнуться.
Я снова посмотрела на экран.
— Но он ведь реально мог её ударить.
— Мог, — спокойно сказала Злата.
— И многие бы ударили, — добавила Юля уже без улыбки. — Некоторые даже не задумались бы.
На экране крутили повтор раунда, возвращая зрителей к тем нескольким секундам, в которых всё решалось. Ярослав с трубой в руках, Анна, бегущая по складу и её резкое движение вперёд.
— Смотри сама, — продолжила она. — Можно было сбить её с ног, загнать в угол или просто держать на расстоянии и не подпускать к себе. Вариантов хватало.
— Но он ничего этого не сделал.
— Не сделал, — кивнула Юля. — И прекрасно понимал, что может лишиться балла, хотя боли никому бы не причинил.
— Боли здесь действительно нет, — добавил Евгений. — Но, если огреть человека трубой, он тебе спасибо не скажет. Дезориентирует будь здоров.
Я вспомнила, как Анна поскользнулась. Как Ярослав на мгновение замер, будто что-то для себя решая, а потом всё-таки шагнул к ней.
— То есть он сознательно отдал балл?
— Похоже на то, — ответила Юля.
Я нахмурилась.
— Не понимаю... Точно никакой боли нет?
В этот момент Злата вдруг перехватила мою руку и с силой ущипнула около запястья.
— Ай! — вырвалось у меня раньше, чем я успела сообразить.
Злата отпустила руку и молча посмотрела на меня. Я растерянно провела пальцами по запястью. Ничего. Ни боли, ни жжения, ни даже неприятного остатка, который обычно остаётся после сильного щипка.
— Поняла? — спросила Злата с едва заметной усмешкой.
Я несколько раз сжала и разжала пальцы. Всё двигалось как надо, но внутри оставалось странное ощущение неправильности.
— Реакция есть, — сказала Злата. — Боли нет.
— Если боли нет, зачем тогда люди вообще хватаются за трубы и начинают друг друга мутузить?
Словно дожидаясь подходящего момента, по залу разлился нейтральный звонок. Табло вспыхнуло так ярко, что несколько человек инстинктивно зажмурились.
— Очень вовремя, — пробормотал Евгений.
— Смотри внимательно, — сказала Юля. — Сейчас увидишь, из-за чего здесь готовы забыть и про баллы, и про принципы.
На экране загорелись имена:
Николай Волков 79
Артём Иванов 42
— А вот и Волк, — с кривой усмешкой сказала Злата. — Сам себе кличку придумал, сам же заставил всех её использовать.
Изображение сменилось.
Серый бетонный лабиринт встретил зрителей тусклым светом и влажными стенами. Тёмные потёки тянулись по ним, словно это место годами собирало чужую злость и неудачи. Низкий потолок нависал над проходами тяжёлой плитой, а колонны стояли так плотно, что пространство между ними больше напоминало щели, чем коридоры. Под ногами валялись обломки ящиков, ржавые куски арматуры и строительный мусор. Здесь почти любая вещь могла стать оружием.
Это место не располагало к бегу. Оно словно было построено для того, чтобы люди рано или поздно столкнулись лицом к лицу.
Несколько секунд экран показывал пустые проходы. Камера медленно скользила вперёд, заглядывая за колонны и в тёмные проёмы, будто сама искала участников. Потом впереди появились два размытых силуэта. Постепенно изображение обрело чёткость, и силуэты превратились в людей.
Один стоял почти по центру помещения, широко расставив ноги, словно уже занял это место и не собирался никому его уступать. Высокий, массивный, с тяжёлыми плечами и руками, которые казались способными согнуть металлическую трубу. Он выглядел спокойно, но это было спокойствие не отдыхающего человека, а хищника, который давно заметил добычу и теперь просто ждёт удобного момента. Медленно повернув голову, он окинул взглядом колонны и проходы, словно заранее прикидывал, где проще загнать противника в ловушку.
Второй держался ближе к стене. На его фоне он казался почти мальчишкой — ниже, легче, подвижнее. Его взгляд ни на секунду не задерживался на одном месте, перескакивая с колонны на колонну, с прохода на проход. Он изучал помещение так, будто искал не путь к победе, а возможность прожить здесь хотя бы на минуту дольше.
Даже через экран было видно: один готовился охотиться, второй уже искал, куда бежать.
Камера приблизилась.
Над массивной фигурой вспыхнула надпись:
Николай Волков.
И в тот же миг весь зал взревел.
— ВОООЛК!!!
— ДАВАЙ, ВОЛК!
— РВИ ЕГО!
Крики ударили в потолок и покатились по залу. Достаточно было появиться его имени, чтобы толпа мгновенно забыла о сдержанности. Люди вскакивали со своих мест, размахивали руками, выкрикивали что-то бессвязное, уже празднуя победу, которой ещё не было. Его дружки — та самая троица, которую я заметила в первый день, — бесновались громче всех. Они толкали друг друга локтями, свистели и скандировали имя Волка с таким восторгом, будто находились на подпольных боях. Их радость была одновременно заразительной и отталкивающей.
Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Я вспомнила этого Волкова.
Удивительно, но он не выделялся тогда среди тех мужиков, которые пожирали меня взглядом. Он не демонстрировал себя, а стоял чуть в стороне, скрестив руки, и смотрел сквозь людей. Так смотрят те, кто уже мысленно выбрал цель и ждёт момента.
Шум не стихал. Он рос, накатывал волнами, подталкивал происходящее вперёд, требовал начала, движения, столкновения. Воздух в зале становился всё тяжелее от ожидания.
Но сигнала всё не было.
Только двое в бетонной коробке и толпа, жадно следящая за каждым их движением.
— Сейчас ты увидишь, — негромко сказала Злата рядом, почти с удовольствием, — как выглядят игры, когда совсем нет правил.
Я смотрела не моргая.
От этого зрелища тянуло чем-то старым и хорошо знакомым. Тем, что люди веками таскают за собой из мира в мир. Желанием смотреть, как один человек возвышается над другим. Желанием выбрать сторону, кричать громче остальных и чувствовать собственную силу через чужое поражение.
Ничего нового. Те же лица, те же интонации, тот же восторг от того, что сейчас кому-то станет хуже — пусть даже без боли, пусть даже понарошку. Они принесли это с собой. Грязь, жажду зрелища, желание смотреть, как ломают другого. Даже здесь, где тело ничего не чувствует, люди умудрялись тащить за собой самое мерзкое.
Чистилище не очищало, оно оголило ещё больше. И теперь оставалось только смотреть, на что способен человек, когда ему за это ничего не будет.
Глава 10
Артём Иванов побежал первым.
Он двигался быстро, проскальзывал между колоннами, перепрыгивал через балки и исчезал за грудами мусора раньше, чем взгляд успевал за ним зацепиться. Несколько раз резко менял направление, заставляя противника терять его из виду. В его действиях не чувствовалось ни суеты, ни страха — только холодная сосредоточенность.
Потом вперёд вышел Волк. Он, наоборот, двигался медленно, с ленивой уверенностью человека, который не сомневается ни в своих силах, ни в результате. Проходя мимо груды строительного мусора, он наклонился и поднял с пола толстый ржавый прут арматуры. Металл был тёмным, покрытым рыжими пятнами коррозии и засохшей грязью. Волк несколько раз крутанул оружие в руке, проверяя хват, и, довольно усмехнувшись, шагнул вперёд.
С каждой секундой становилось всё очевиднее: размеры локации играли против Артёма. Здесь не существовало бесконечного пространства для манёвра. Любой маршрут рано или поздно упирался в стену, тупик или заваленный проход. Пространство постепенно сжималось вокруг него, отсекая один путь за другим.
Первый удар настиг его возле ряда покосившихся стеллажей. Арматура со свистом рассекла воздух и ударила по голени. Артём споткнулся, потерял равновесие и едва не рухнул на пол, однако в последний момент сумел удержаться на ногах, перекатился через перевёрнутый ящик и снова бросился бежать.
Толпа на нашем этаже взорвалась криками.
Второй удар пришёлся в плечо. Иванова развернуло, и он с размаху влетел в металлический стеллаж. Тот накренился, заскрежетал и рухнул набок, разбрасывая по полу какой-то мусор и ржавые детали.
Волк громко расхохотался, да с таким удовольствием, что у меня по спине пробежал неприятный холодок. Он даже не пытался закончить раунд сразу. Ему нравилась сама погоня. Нравилось видеть, как соперник мечется между колоннами, ищет выход там, где выхода нет, цепляется за лишние секунды, которые ничего уже не изменят.
Иванов резко сменил направление, ушёл влево и попытался проскользнуть под низкой балкой. На мгновение мне показалось, что у него получилось. Между ними появилось несколько метров расстояния.
Но Волк лишь ускорил шаг.
Через пару секунд он снова оказался рядом. Артём дёрнулся в сторону, пытаясь обойти его, однако Волк неожиданно отбросил арматуру и вместо нового удара просто протянул руку. Его ладонь коснулась плеча Иванова легко, почти небрежно, как будто всё происходящее давно перестало быть для него соревнованием.
Экран мигнул.
Раунд окончен.
Я выдохнула только тогда, когда экран потемнел.
— Зачем?.. — слова вырвались сами собой. — Зачем бить? Он же и так легко догонял его.
Евгений не сразу ответил. Несколько секунд он смотрел на погасший экран, потом тяжело выдохнул.
— Знаешь, некоторым людям мало просто выиграть.
— В смысле?
— Ну вот получил ты свой балл. Молодец. Дальше что? Волку этого мало. Ему нравится весь процесс. Нравится чувствовать, что он сильнее, что может загнать человека в угол, заставить бегать, нервничать, ошибаться.
Он кивнул в сторону толпы.
— Ты на его дружков посмотри. Они же там сейчас радовались не победе. Им само зрелище нравится.
Я невольно посмотрела туда же.
— После смерти люди много чего с собой приносят, — продолжил Евгений. — Кто-то за прошлую жизнь держится. Кто-то пытается понять, что здесь вообще происходит. Кто-то просто ждёт своей очереди. А эти... эти своё любимое развлечение сюда притащили.
Я снова вспомнила, как смеялся Волк, и этого было достаточно, чтобы понять, о чём говорит Евгений.
— И потом, если совсем уж честно, в этом есть расчёт.
— Какой ещё расчёт?
— Самый обычный. Если ты человека несколько раз уронил, заставил дёргаться, постоянно ждать удара, ему потом сложнее собраться. Боли нет, это правда. Но после таких фокусов всё равно начинаешь ошибаться чаще. Паниковать. Терять концентрацию.
Он пожал плечами.
— Так что Волк не только развлекался. Он ещё и готовил себе второй раунд.
Я снова посмотрела на табло. Экран вспыхнул резче и ярче. Возникло ощущение, что сменилась не просто локация, а сама эпоха.
Круглая арена была выложена светлым, почти белым камнем. Высокие стены замыкали её по кругу, отрезая всё остальное пространство, а над ними раскинулось пустое небо без солнца и облаков. Трибун не было, не было флагов, судей или зрителей, и всё же сама арена выглядела так, будто веками существовала именно для того, чтобы собирать толпы и заставлять их смотреть на чужие победы и поражения.
В центре стояли оружейные стойки. На них рядами лежали мечи, копья, щиты и другое оружие, тускло поблёскивающее в холодном свете.
Иванов появился первым. Едва оказавшись на арене, он сразу двинулся к стойкам, на ходу схватил круглый щит, быстро проверил крепления и без лишних раздумий пошёл вперёд.
Волк возник напротив несколькими секундами позже.
Он снова не спешил. Медленно подошёл к оружию, выбрал длинный меч и легко поднял его одной рукой. В его движениях не было ни суеты, ни колебаний. Он держал клинок с такой уверенностью, что на мгновение возникало ощущение: если убрать стены арены и переодеть его в доспехи, он будет выглядеть здесь гораздо уместнее многих людей из нашего времени.
— Теперь Артём догоняет, — тихо сказала Юля, но я и так это видела.
Иванов оказался значительно быстрее.
Он постоянно двигался, кружил по арене, заходил сбоку, менял направление, заставляя Волка разворачиваться вслед за собой. Несколько раз Артём резко сокращал дистанцию, делал обманные выпады и тут же уходил назад. Его движения были точными, экономными и хорошо продуманными. Он не пытался победить силой. Он искал возможность для одного-единственного касания.
Но Волк играл совсем в другую игру. Он не бегал за соперником и не пытался его перехитрить, он просто дрался.
Каждый раз, когда Артём подходил достаточно близко, меч Волка рассекал воздух широкими тяжёлыми дугами. Клинок двигался с такой силой, что мне невольно становилось не по себе. Иванов отскакивал назад, подставлял щит, уходил в сторону, и хотя экран не передавал звуков, воображение само дорисовывало металлический звон ударов.
Раз за разом Артём пытался найти брешь.
Раз за разом Волк её закрывал.
Между ними была всего пара метров. Артём постоянно смещался, искал новый проход, уходил в сторону, но Волк не отставал. Он шаг за шагом теснил противника, перекрывая удобные маршруты и заставляя двигаться туда, куда хотел сам.
Постепенно свободного пространства становилось всё меньше. Артёма уже несколько раз сбивали с ног. Он врезался в камни, пропускал тяжёлые удары, от которых любой нормальный человек давно бы остался лежать. Но каждый раз снова поднимался и продолжал бой.
Если бы всё это происходило при жизни, Артёма уже давно бы унесли на носилках или накрыли простынёй. Но здесь не было ни крови, ни криков боли. Только два человека на древней арене и тело, которое продолжало двигаться даже после ударов, от которых в обычном мире всё давно закончилось бы.
Я всё ждала, что где-нибудь появится таймер или прозвучит сигнал. Хоть что-то, что скажет: достаточно, раунд окончен.
Но ничего не происходило. Время тянулось вязко, как расплавленная смола.
Постепенно Иванов начал замедляться. Сначала это почти не бросалось в глаза. Он всё ещё двигался быстро, всё ещё уходил от ударов, но теперь каждый манёвр требовал от него чуть больше усилий. Шаги стали тяжелее, рывки короче, а щит всё чаще опаздывал на долю секунды.
Волк почувствовал это сразу. Такие люди всегда чувствуют момент, когда добыча начинает уставать. Он пошёл вперёд ещё увереннее. Удары стали чаще. Пространства для манёвра почти не осталось. Иванов всё ещё сопротивлялся, всё ещё искал возможность прорваться, но с каждой минутой это становилось всё больше похоже не на попытку победить, а на попытку отсрочить неизбежное.
А потом он просто остановился посреди арены. Несколько секунд стоял со щитом, затем медленно опустил его и поднял руки, принимая очевидное поражение.
Экран мигнул.
Раунд окончен.
Николай Волков — 81.
Артём Иванов — 42.
Я только тогда заметила, что сжимаю пальцы так сильно, что ногти впились в ладони.
За спиной прокатилось громкое, радостное улюлюканье. Мужчины свистели, хлопали друг друга по плечам, кто-то вскинул руки вверх, как на стадионе после забитого гола.
Я смотрела на экран и вдруг отчётливо поняла, что меня тошнит от того, как им это нравилось. Они притащили это сюда и отпускать не собирались.
Третья локация ударила по глазам холодным белым светом.
Это была больница — огромная, заброшенная, растянутая на несколько этажей. Белые стены давно выцвели и ушли в серо-зелёный оттенок, будто впитали в себя годы боли, страха и ожидания, от которых здесь не осталось свидетелей. Коридоры тянулись пустыми, гулкими линиями. Перевёрнутые каталки застыли там, где их бросили, между ними стойки от капельниц и обломки ширм. Двери палат распахнуты настежь, лифты замерли с приоткрытыми створками, будто кто-то прервал движение на полпути и больше не вернулся.
Всё пространство выглядело как кадр из фильма про конец света — место, из которого люди ушли слишком быстро, не успев даже оглянуться, и где до сих пор чувствовалась внезапно оборванная жизнь.
Волк снова оказался догоняющим.
Здесь ему было сложнее. Пространство ломалось на уровни: лестничные пролёты, длинные коридоры, резкие повороты, тупики. Артём использовал это с умом. Он двигался быстро, почти бесшумно, исчезал за углами, скользил между каталками, перелетал через перила, снова появлялся и тут же растворялся в другом конце коридора. Он держал темп долго, почти изматывающе.
Иногда Артём замирал, прячась за ширмой или дверью, и выжидал до последнего момента, чтобы выскочить и увести Волка в другую сторону. Толпа у экрана начинала шуметь, выкрикивать имена, кто-то раздражался от затянувшейся погони.
Волк постепенно терял ритм. Его шаги становились тяжелее, движения — резче, злее. Он дышал глубже, жёстче, и в этом уже читалось не терпение, а раздражение, почти ярость.
И именно тогда случилась ошибка.
Артём вылетел в просторный холл. Слишком открытое пространство, почти пустое: только колонны, перевёрнутые кресла и у стены огнетушитель, брошенный так, будто его вырвали из крепления и больше не вспомнили о нём.
— ДАВАЙ! — заорали мужчины у экрана.
— ХВАТАЙ! — свист, улюлюканье, смех.
Волк будто услышал.
Он рванулся, схватил огнетушитель и, не замедляясь ни на секунду, швырнул его вперёд. Металл ударил Артёма в голову. Тот рухнул, на мгновение потеряв ориентацию, попытался подняться, но в ту же секунду Волк оказался рядом. Он навалился сверху и начал бить кулаками в лицо, раз за разом, с коротким, выверенным ритмом.
Я замерла.
Они не исчезали.
Хотя я уже знала — одного касания должно быть достаточно. Но их не убирали с арены. Специально оставили несколько лишних секунд для толпы, дали им насладиться. Это было отвратительно.
Кровь не пугала, потому что здесь её не существовало, как и боли. Страшнее всего было само удовольствие — азарт Волка и восторг толпы, наблюдавшей за ним. Именно в этот момент я поняла, чего боюсь больше всего... оказаться в игре с такими людьми.
Наконец оба исчезли.
Лифт открылся почти сразу. Сначала вышел Волк, потом Артём. Ни синяков, ни царапин, ни единого следа от того, что я только что видела. Они смеялись спокойно и легко, как после обычной тренировки, и, пожав друг другу руки, разошлись в разные стороны.
Я стояла и смотрела на них, пока понимание медленно складывалось внутри: даже без боли здесь продолжают причинять друг другу вред, просто иначе.
Глава 11
Юля предложила нам вдвоем немного прогуляться.
Я считала шаги по старой привычке, чтобы делать вид, что всё ещё контролирую хоть что-то.
— А Волк здесь давно? Откуда у него столько баллов?
Юля ненадолго задумалась, пытаясь вспомнить.
— Когда я появилась, он уже был здесь. И те, кто пришёл раньше меня, говорили то же самое.
Я нахмурилась.
— Но сколько времени прошло с тех пор? Здесь вообще существует время? За сколько можно накопить столько баллов?
Юля тихо усмехнулась.
— Если бы кто-нибудь знал. Мы не чувствуем здесь время. Кто-то уверен, что провёл здесь всего день, кто-то говорит о неделях или даже месяцах, но проверить это невозможно. Иногда кажется, что ты застрял здесь так давно, что уже не можешь вспомнить жизнь до чистилища, а у некоторых ощущение, что вошёл сюда всего несколько минут назад.
Коридор тянулся вперёд бесконечной серой линией. Комнаты-ниши располагались на одинаковом расстоянии друг от друга, и в этой правильности было что-то неестественное... Весь этот мир создавался не для людей, а по какому-то бездушному чертежу, где каждый сантиметр был заранее рассчитан.
Пока мы шли, я заметила ещё одну странность.
Зеркала здесь почти никто не использовал.
Они висели в комнатах чистые, без единого пятна или царапины, но люди проходили мимо них так, словно их не существовало. Вместо этого они сидели за столами, лежали на кроватях или просто смотрели в потолок с таким отсутствующим видом, будто давно перестали искать ответы.
— Кстати, здесь не спят, — неожиданно сказала Юля, заметив направление моего взгляда. — И не едят, как ты поняла.
Я посмотрела на неё.
— Зачем, интересно, здесь кровати?
Она пожала плечами.
— Наверное, чтобы нам было проще не сойти с ума. Чтобы место хоть немного напоминало что-то знакомое. Многие ложатся просто по привычке. Тело помнит то, что разум уже начинает забывать.
Я невольно посмотрела на мужчину в одной из комнат. Он лежал на кровати, заложив руки за голову, и смотрел в потолок так неподвижно, что на секунду мне показалось, будто он превратился в часть интерьера... ещё один предмет этого странного мира.
Мы прошли ещё немного, и людей вокруг стало заметно больше.
Именно тогда я поняла, что некоторые ниши были вовсе не комнатами. За ними начинались новые коридоры, такие же серые и бесконечные, уходящие куда-то вдаль и растворяющиеся в мутной дымке.
— А это что? — спросила я.
— Другие сектора.
— Их много?
— Очень много. Нас здесь гораздо больше, чем кажется. Двух лифтов для игр просто не хватило бы на всех.
От её слов стало не по себе. До этого момента мне казалось, что это место ограничивается тем, что я вижу вокруг. Но теперь возникало ощущение огромного муравейника, скрытого за стенами, где среди одинаковых коридоров бродят тысячи таких же потерянных людей.
Чем дальше мы шли, тем чаще мой взгляд цеплялся за странные детали.
В некоторых комнатах лежали настоящие вещи. Это была не мебель, которую, казалось, выдали вместе с этим местом, а именно что-то личное.
В одной комнате у стола стояла небольшая картина в простой деревянной рамке. На ней была изображена дорога, уходящая вдаль между деревьями, освещёнными тёплым солнечным светом. Картина выглядела настолько живой и уютной, что казалась чужеродной среди этого серого бетона. Рядом с ней сидела женщина средних лет и смотрела на изображение с такой сосредоточенностью, словно видела не краску на холсте, а целый мир по ту сторону. Мне даже показалось, что она что-то тихо шептала картине.
В другой комнате на кровати лежал старый медальон на тонкой цепочке. Он был аккуратно разложен рядом с владельцем, как драгоценность.
И тогда я вспомнила Тамару с её обычной керамической чашкой со сколотым краем, которую она постоянно держала двумя руками, будто всё ещё чувствовала исходящее от неё тепло.
Вспомнила Злату, не расстававшуюся с блокнотом и ручкой. Она что-то рисовала, писала, зачёркивала, снова писала, листала страницы, а потом начинала всё заново.
Я машинально посмотрела на свои пустые руки.
Ни часов, ни сумки, ни телефона, который я никогда не выпускала из рук. Даже в туалете.
— Ты тоже заметила? — тихо спросила Юля.
Я кивнула.
— Мы думаем, что это вещи из прошлой жизни. Те, к которым человек был особенно привязан. Или те, что оказались рядом в самый последний момент. Никто точно не знает.
Я снова посмотрела на свои ладони. Странно, но пустота не пугала меня, лишь казалась закономерной. Слишком долго в моей жизни не было ничего, что действительно имело значение. Всё можно было заменить, купить новое или просто выбросить без сожаления.
— Некоторые считают, что такие вещи помогают сохранить память, — продолжила Юля.
— А помогают?
Она покачала головой.
— Чаще наоборот.
После этих слов её лицо стало серьёзнее.
— Кстати, о памяти. Есть кое-что, что тебе стоит знать.
Я вопросительно посмотрела на неё.
— Со временем всему дают названия... Даже людям. Чтобы ты понимала, здесь не все хотят играть, копить баллы и перерождаться. Некоторые просто перестают видеть в этом смысл, надеются вернуться обратно или что за ними придут...