Отпусти меня

— А нечего им шляться к бледным и просить их милости.

Уловив, что ее покоробило его замечание, Джамал больше не пытался развивать тему, переключившись на клиентов своей автомастерской. Истории были одна нелепее другой, а Надишь-то считала, что такой абсурд только у них в больнице творится. Она начала смеяться и забыла о минутной неловкости. Расстались они уже поздней ночью. Небо все было усеяно крупными мерцающими звездами. На прощание Джамал притянул к себе ее руку и поцеловал в ладонь. Это был такой невинный жест. Скорее смущающий, чем возбуждающий.

В течение следующей недели заболели еще семь врачей, при том, что предыдущие страдальцы еще не все успели восстановиться. Ясеню предстояло пережить три дежурства с интервалом в сутки — понедельник, среда, пятница, а затем еще четвертое в субботу, которое в качестве бонуса шло непосредственно за третьим. Практика быстро показала, что даже самый трудоспособный человек приобретает измочаленный вид, стоит его круглосуточно погонять в хвост и гриву.

У Надишь были свои проблемы в лице гастроэнтеролога. На приеме он был совершенно бесполезен, и только советы Надишь, которая уже успела набить руку в хирургическом отделении, как-то спасали ситуацию. К тому же гастроэнтеролог не знал ни слова по-кшаански, а Надишь уже настолько привыкла к работе с Ясенем, без усилия переключающимся с языка на язык, что не переводила автоматически. Только панические взгляды гастроэнтеролога напоминали ей о ее обязанности.

— Что она говорит? — спросил гастроэнтеролог, опасливо отодвинувшись от кшаанской старушенции, что-то ажитированно ему объясняющей.

Зубов у старушки было ровно два, отчего слюна не держалась во рту и разлеталась во все стороны. Хорошей дикции ее дентальные проблемы тоже не способствовали. Даже Надишь пришлось поднапрячься, чтобы разобрать слова. К счастью, старуха была еще и глуховата, поэтому разговаривала громко. И даже громче, чем надо.

— Жалуется, что у нее под кожей ползают жуки. Она прямо чувствует, как они там внутри копошатся. Просит разрезать ей руки и вытащить их, — невозмутимо пересказала Надишь.

— Это что значит? — напугался гастроэнтеролог и отодвинулся от старушенции еще дальше.

— Не знаю. Давайте я посмотрю.

Пальцы и ладони пациентки вспухли и были усыпаны пузырями.

— Зуд, отек, пузыри… Очень похоже на аллергическую реакцию. Да и локализация наводит на эту мысль, — сказала Надишь. — Она что-то трогала.

— Тогда это не к нам, — облегченно вздохнул гастроэнтеролог.

— Дерматолог болеет. А она уже сколько отсидела в очереди. Не можем же мы просто отправить ее восвояси.

Надишь задала пациентке несколько вопросов.

— Что она говорит? — снова тревожно спросил гастроэнтеролог.

— Куст у нее на участке странный вырос. Ну она его ухватила, да и выдернула. Теперь я уверена, что это фитодерматит. Назначим глюкокортикостероиды для местного применения.

Надишь взяла чистую склянку и выдавила из тюбика необходимое количество мази.

— Резать не надо! — напрягая связки, крикнула она старухе. — Я вам мазь дам. Намазывать утром и вечером, тонким слоем. Вот таким, — она нанесла слой мази на кожу пациентки. — За неделю все должно пройти. Не пройдет, снова приходите.

Получив заветную мазь в красивой блестящей склянке, старушка резко успокоилась, но у нее все же оставались кое-какие вопросы.

— А жуки сами сдохнут, — пообещала Надишь, выслушав. — От мази.

Пациентка ушла очень довольная.

— Ты просто чудо, — сказал гастроэнтеролог. — Я бы без тебя уже рехнулся тут с ними.

Надишь временами была готова рехнуться с гастроэнтерологом, но вежливо улыбнулась. К сожалению, помочь ему с вывихами и переломами она не могла. Пусть она много раз видела, как Ясень вправляет различные вывихи, и знала технику, но попробовать проделать это самостоятельно она не решалась. Приходилось звать Леся, который давно наловчился ставить шины и вправлять тоненькие конечности своих маленьких пациентов.

В совсем уже крайних случаях, когда не помогали ни интуиция Надишь, ни широкий врачебный опыт Леся, ни панические взгляды гастроэнтеролога, Надишь приходилось звонить Ясеню, чей домашний номер теперь лежал под стеклом у нее на столе. К сожалению, крайние случаи были отнюдь не редки, и Надишь скоро заучила комбинацию цифр наизусть. Ясень всегда отвечал на второй, максимум третий гудок — вероятно, он спал в гостиной, поближе к телефону. Его голос звучал так устало, что Надишь, при их-то сложной истории взаимоотношений и даже том, что она все еще ожидала от него удара, не испытывала морального удовлетворения, оторвав его от подушки.

К четвергу стало ясно, что скоро придется обходиться еще и без Леся. Забежав к ним на прием, он выглядел ослабшим и пожаловался на головную боль.

Дождавшись, когда очередь рассосалась, Надишь отправилась проведать его.

— Ты выглядишь ужасно, — категорично заявила она. — Возьми-ка градусник.

Вручив Лесю градусник, Надишь висела у него над душой, пока не дождалась результатов. Спину ей жгли злобные взгляды Нанежи, но Надишь их игнорировала. Градусник показал 39,2.

— Тебе нужно домой, — нахмурилась Надишь. — Лечь. И пить больше жидкости.

— А детишек на кого бросить? — скорбно скривился Лесь.

— Если ты героически помрешь прямо на рабочем месте, это не поможет детям, — возразила Надишь.

Но Лесь уперся рогом.

— Ладно, — сдалась Надишь. — Давай я хотя бы принесу тебе чашку чая — жаропонижающее запьешь.

— Я могу! — подскочила Нанежа.

— Пожалуйста, — пожала плечами Надишь. — Главное, чтоб это было сделано.

— Спасибо за заботу, — слабо улыбнулся Лесь.

Надишь отправилась к себе в хирургическое отделение, но недалеко ушла, как сзади в спину ей прилетел удар. Она обернулась и увидела разъяренную Нанежу.

— Ты в своем уме вообще? — спросила Надишь. — Я тебя сейчас не отделаю только потому, что не хочу, чтобы Лесь остался без медсестры. Ему и так тяжко.

— Ну и шлюха же ты! — зашипела Нанежа. — Одного захомутала, а тебе мало? Еще и второго пытаешься склеить?

— Кого второго? — не поняла Надишь. — Леся, что ли? Мы просто друзья.

— С каких это пор мужчины дружат с женщинами?

— Это в Кшаане не дружат. А он ровеннец.

— Потаскуха! Я еще выведу тебя на чистую воду, вот увидишь!

Надишь уже начала задаваться вопросом, зачем вообще разговаривает с этой чокнутой. Ей надо не в педиатрическом, а в психиатрическом. И не работать, а лежать.

— Если бы у тебя на лице реже возникало это перекошенное злобное выражение, Нани, возможно, ты бы больше нравилась мужчинам, — припечатала она и быстро зашагала в хирургическое отделение.

Хотя ей удалось скрыть от Нанежи, что оскорбления попали в цель, все же она чувствовала, что кровоточит. Ближе к вечеру явился слегка помятый жизнью Ясень. Даже после пяти изнурительных операций Надишь все не могла отделаться от сомнений и подозрений. А что, если Нанежа права, и она действительно превратилась в законченную шлюху?

Разумеется, Надишь не напрашивалась на всю эту ситуацию с Ясенем, однако в дальнейшем начала получать от нее куда больше удовольствия, чем было позволено жертве. Та первая ночь, когда Ясень пользовался ею как вещью, до сих пор, стоило только вспомнить, вызывала жжение в груди и чувство унижения, однако последующие, когда она находилась пусть в измененном, но все же сознании, не оставили на ней и царапинки. Она могла, конечно, притвориться, что это опьянение избавляло ее от стыда, но и после, протрезвев и помня все детали до единой, никакого стыда не испытывала.

Теперь регулярно встречаясь с Джамалом, она ни разу не упомянула имени Ясеня, в крайнем случае заменяя его громоздкой фразой «доктор, с которым я работаю». Как будто опасалась, что, произнеси она это имя, и Джамал сразу услышит в ее голосе что-то, увидит, как в ее глазах мелькнет то, что она так старается от него скрыть. И если он узнает… если он только узнает… он развернется, и уйдет прочь, и никогда не заговорит с такой девушкой вновь. И вот эта-то сцена, прокручиваясь в ее воображении, порождала в Надишь стыд. Жгучий, испепеляющий стыд.

В какой-то момент она заметила на себе изучающий взгляд Ясеня, но стоило ей посмотреть на него в ответ, как он уткнулся в свои протоколы. От недосыпа белки его глаз испещряли красные прожилки.

В пятницу Лесь не пришел — вероятно, вирус вовсе не позволил ему встать с кровати, но зато Надишь была избавлена от гастроэнтеролога и облагодетельствована присутствием Ясеня. Заканчивалась третья рабочая неделя после того кошмарного вечера, а расплата ее так и не настигла. Был ли Ясень слишком занят для того, чтобы найти время для мести? Или же ждал момента, когда она расслабится, потеряет бдительность, и тут он нанесет смертельный удар? В любом случае она не верила, что он обойдется без репрессий. Это же Ясень. Он же готов тебя сожрать с потрохами, если ты не явишься вовремя на пятиминутку. Он же сволочь. Он аморальная скотина. Мерзкий тип, способный абсолютно на все. Но при этом отлично разбирающийся в хирургии… и это уже делало его намного лучше, чем гастроэнтеролог.

— Иди домой, — не поднимая головы, буркнул Ясень, и Надишь поняла: нет, опять не случилось.

Стоя на остановке, она ждала запаздывающий автобус, куталась в шаль и мерзла — по ночам температура падала уже до двадцати градусов. Неужели Ясень действительно отказался от нее? А ведь ей думалось, что он никогда не выпустит ее из когтей. Однако стоило разок запустить ему в голову стаканом… и второй раз тарелкой для фруктов… как он уже передумал иметь с ней дело.

В субботу она проснулась в том же подавленном настроении, что накануне, и долго валялась на кровати, пытаясь читать. Библиотека Ясеня была теперь для нее недоступна, но у нее все еще оставался толстенный, почти на тысячу страниц, справочник по общей хирургии, который Ясень до сих пор не запросил обратно. Этот обширный труд был опубликован еще тридцать лет тому назад, но, как заверил ее Ясень, до сих пор оставался актуальным. Все же текст был тяжеловесным и сложным, насыщенным терминологией, и Надишь продиралась сквозь него с трудом. Некоторые фрагменты так и остались для нее непонятными, перечитывай их хоть три раза, хоть десять. Она хотела бы расспросить Ясеня, но эта возможность была для нее потеряна так же, как доступ к его книжным полкам.

После полудня на своем громыхающем драндулете приехал Джамал. Надишь пыталась с ним общаться, но была какая-то разбитая и несосредоточенная, поэтому часто отвечала невпопад.

— Почему ты такая грустная? — спросил Джамал.

— И сама не знаю, — ответила Надишь. — Просто в сердце все время скребет, скребет…

Выражая поддержку, Джамал слегка сжал кончики ее пальцев, но Надишь уже надоели эти осторожные, сдержанные прикосновения, так что она сама прильнула к нему. Джамал обнял ее, а затем, нагнувшись, поцеловал в лоб.

В воскресенье с утра Джамал отпросился из автомастерской и приехал, чтобы свозить Надишь на рынок. В принципе, она дошла бы и пешком, но с Джамалом было веселее — насколько только она могла веселиться в своем расклеенном состоянии. У нее была с собой некоторая сумма, которую она сняла со своего счета в банке. Они долго бродили среди рядов, и в итоге Надишь выбрала красивенькую красную кофту и коричневые туфли на низком каблуке. Джамалу она купила витой кожаный браслет с агатом, хотя Джамал упирался и просил не тратить на него деньги.

— Мне бы, наоборот, тратить побольше, — рассмеялась Надишь. — А то я не умею.

После этого Джамал взял браслет и сразу же его надел. Агат был так темен, как его глаза.

Они купили на рынке по плошке мушмуля — блюда из бобов, плавающих в густом остром соусе — и съели его там же, за шаткими облупленными столиками. Надишь едва осилила свою порцию, но ей это было нужно. Теперь, когда Ясень не пичкал ее по выходным, она снова почти ничего не ела в субботу и воскресенье и утром понедельника чувствовала себя несколько ослабшей. В целом все было таким… нормальным. Не было ни сверкающего мраморного пола, ни картин с лесами и озерами, которые Надишь едва представляла вживую, ни мужчины с кожей цвета ледников, расхаживающего по квартире в чем мать родила, отпивающего из винного бокала и рассказывающего одну за другой дикие истории из эпохи зарождения хирургии.

Когда Джамал вез ее обратно домой, он остановил машину на пустынной дороге и поцеловал Надишь в губы. Надишь была не в настроении целоваться, но позволила. Это же был Джамал, в детстве она мечтала выйти за него замуж. Проблема в том, что она не переставала думать о Ясене. Он выбросил ее из головы? Он вынашивает какой-то зловещий план?

Только после отъезда Джамала, уже дома, Надишь осознала, что не увидела на рынке отца Ками. Обычно он торговал специями в одном из рядов, но сегодня его место пустовало. Странно. Он никогда не пропускал воскресенье — самый прибыльный день. Надишь подумала, а не зайти ли ей к Ками, но дело шло к вечеру, ноги у Надишь гудели после долгой ходьбы по рынку, к тому же она опасалась в очередной раз разгневать старика и тем самым осложнить Ками жизнь. Она помучилась еще немного над общей хирургией, приняла ледяной душ и легла спать.

***

Надишь разбудило протяжное завывание, которое она спросонья приняла за рев ветра. Однако же звук все нарастал, приближаясь, и все меньше походил на ветер, тем более что сезон зимних ветров обычно начинался позже, в декабре. Женский плач — опознала Надишь. Что происходит? Вскочив с кровати, она начала торопливо одеваться, уже готовая бежать неизвестной на подмогу. Однако неизвестная обратилась к ней сама, сдавленным голосом позвав сквозь дверь:

— Надишь!

Щелкнув по выключателю, Надишь поспешила растворить дверь. За дверью она увидела девушку с висящими вдоль лица, выбившимися из косы волосами. Девушка сощурилась от света, а затем распахнула рот и истерически завопила.

— Что? — спросила Надишь.

Девушка вопила.

— Что? — крикнула Надишь. Захлопали двери — соседи высунулись посмотреть на представление.

— Да что с тобой?!

Девушка раскрыла рот еще шире, зажмурилась и взмыла до таких децибел, что по всей округе полопались стаканы. И тогда Надишь широко размахнулась и влепила ей пощечину, да так, что девушка опрокинулась задом на землю. Хотя действие Надишь было чисто импульсивным, оно внезапно оказалось верным. Девушка затихла и схватилась за щеку.

— Ты чего дерешься? — все еще сидя на земле, кротко осведомилась она.

Как только на ее лице появилось это глупое недоуменное выражение, Надишь немедленно вспомнила, где видела ее раньше. Это же одна из сестер Камижи. То ли Шахрат, то ли Сахрош.

— Теперь можешь говорить? Что случилось?

— Камижа померла. Мамка зовет тебя ей помочь.

— Ками? — Надишь прижала руки ко рту. — Померла?

Слезы брызнули из ее глаз и потекли по пальцам. Заметив их, то ли Шахрат, то ли Сахрош снова начала выть. Вторя ей, Надишь громко зарыдала. Секунд тридцать они отчаянно ревели, затем Надишь вдруг опомнилась.

— Подожди… Если она уже умерла, зачем мне идти ей помогать?

— Ну, может, не померла еще, — предположила сестра Ками с поразительным хладнокровием. — Может, пока только помирает.

— Что же мы стоим! — подскочила Надишь. — Бежим!

Набросив сандалии, она бегом бросилась к дому Ками, вскоре оставив ее неповоротливую сестрицу далеко позади.

В маленьком домике Ками свет горел в обеих комнатах. Уже со двора можно было услышать наполняющие дом причитания и крики — сестры и мать не жалели голосовых связок, выражая свою скорбь. Надишь влетела в узкий, лишенный вообще какого-либо освещения коридор и сразу выкрикнула, несмотря на сбитое дыхание:

— Где она?

— Там, у девочек в спальне, — мать Ками указала рукой направо.

Надишь вбежала в комнату. Почти все пространство комнатушки занимали три кровати, на каждой из которых по ночам теснились две девушки. Сейчас кровати были пусты, кроме той, на которой лежала не подающая признаков жизни Камижа, чьи сестры теснились за Надишь в коридоре, подталкивая ее в спину. Сорочка Ками была задрана выше коленей, руки вытянуты вдоль тела, голова запрокинута.

— Мертва, как есть мертва, — простонала одна из сестер, и все хором запричитали.

— Ками, Ками… — упав на колени возле кровати, Надишь схватила Камижу за руку.

Та не отреагировала. Ее рука была холодной и вялой. Надишь наклонилась ухом ко рту Ками и прислушалась. Впрочем, в таком шуме она не услышала бы не только дыхание, но даже храп.

— Да заткнитесь вы! — рявкнула Надишь.

Ее окрик подействовал ровно на пять секунд. Этих пяти секунд Надишь хватило, чтобы расслышать слабое дыхание и разглядеть, что грудь Ками едва заметно, но вздымается. Ото рта Ками исходил слабый запах рвоты. Также Надишь заметила несколько розоватых пятен на ее сорочке. Лежа на спине, Ками рисковала захлебнуться в случае, если рвота возобновится, так что Надишь немедленно перевернула ее набок и накрыла одеялом, чтобы немного согреть.

— Что случилось? — спросила Надишь.

Вперед выступила старшая сестра Ками.

— Мы спали, — начала она не без важности. — Я лежала рядом с Камижей и проснулась от того, что ее рвет. Я начала ее ругать, она не ответила и заснула обратно. Я встала, вытерла рвоту, продолжая бранить ее. А потом смотрю на нее повнимательнее — а она вот такая.

— Стоило отцу уехать, и она сразу отчебучила, — вклинилась другая сестра, самая высокая из них.

— А куда он уехал? — спросила Надишь, уже чувствуя, как к ней подступает мрачное озарение.

— Родственников навестить и заодно позвать их на свадьбу. Это ведь уже на той неделе, в воскресенье.

Надишь упала на четвереньки, ползком обогнула кровать, затем заглянула под нее. Сестры и мать Камижи, недоуменно переглядываясь, наблюдали за ней.

— Нашла! — Надишь выхватила из-под кровати пустой бутылек без пробки. — Что здесь было? Гушмун? Гушмун?!

— Ну да, — ответила одна из сестер. — Только бутылек раньше полный был…

— Полный, — лицо Надишь страдальчески исказилось.

Осознав, что случилось, сестры на секунду затихли, а потом снова начали стенать и плакать.

— Ее сильно рвало? Большая была лужа?

— Да маленькая, вот такая…

Это означало, что прямо сейчас большая часть отравы всасывается в стенки желудка, с каждой минутой сокращая шансы Камижи выжить. Мелко дрожа от волнения, Надишь похлопала Ками по щекам, пощекотала ее, позвала по имени. Все было бесполезно, Ками не реагировала. Будь Ками в сознании, Надишь провела бы беззондовое промывание желудка. Но для этого требовалось, чтобы пациент был способен пить самостоятельно. Любое вливание воды в рот бессознательному человеку грозило попаданием жидкости в дыхательные пути и последующим захлебыванием. Надишь ничего не могла сделать.

— Мы должны вызвать машину скорой помощи. Они приедут и промоют ей желудок зондом.

— Никакой скорой! — сразу воспротивилась мать Ками. — Мой старик меня прибьет, если пущу сюда бледных! А что соседи скажут?

«Какие же они все тупые», — с отчаянием подумала Надишь.

— Если она очнется, уговорите ее выпить воды. 4–6 стаканов. Вода должна быть чуть подсоленной, комнатной температуры. Затем засуньте палец ей в рот и надавите на корень языка. Спровоцируйте рвоту. Повторите все сначала несколько раз, пока из желудка не польются чистые воды. Только, я вас умоляю, не перестарайтесь и не угробьте ее в процессе! И ни в коем случае не кладите ее на спину, только набок!

— А ты?

— А я убежала вызывать скорую.

Кто-то потянулся схватить ее, но Надишь ловко увернулась. Увещевания и упреки тем более ее не остановили. Жизнь Ками заботила ее куда больше, чем идиотские обижульки ее родственников.

Единственный телефон в их районе располагался в почтовом отделении. Несмотря на его юридический статус, фактически почтовое отделение являлось частным домом, и почтальон жил там же. Как всегда, фонари светили в соотношении один на десять не в пользу горящих, и большую часть пути Надишь пришлось преодолевать в кромешной тьме. Казалось, она продвигается ужасно медленно. Хотелось сорваться и побежать во весь опор, и только осознание, что переломай она сослепу ноги — и Ками не получит никакой помощи вообще, заставляло соблюдать осторожность.

Подбежав к маленькому зданию почты, Надишь неистово замолотила кулаками в окно. Изнутри донеслись возня и ворчание.

— Открывай! — закричала Надишь. — Мне нужна скорая! Там девушка умирает!

К чести почтальона, он почти немедленно распахнул ей дверь. Это был низенький, не выше Надишь, мужчинка с седенькой бородкой и круглым брюшком. Из одежды на нем было только исподнее, так что, прикрывая срам, мужчинка кутался в норовящее свалиться с него одеяло.

— Телефон там, — показал он ей пальцем на темный коридор.

Пока Надишь бежала к телефону, у нее была секунда, чтобы одобрить решение почтальона поставить человечность выше строгих кшаанских приличий. Дрожащим пальцем вращая диск телефона, Надишь набрала номер скорой.

— Что у вас случилось? — спросили ее по-кшаански с неистребимым ровеннским акцентом.

Даже если бы не акцент, Надишь хватило бы одной этой отрешенной интонации, чтобы опознать в собеседнице ровеннку.

— Моя подруга выпила гушмун, — начала она на ровеннском. — Ей нужна немедленная помощь.

— Скорую придется ждать ориентировочно три часа.

— Послушайте… я медсестра. Я могу оценить ее состояние. Оно очень тяжелое. У нас нет трех часов.

— Я сожалею… у нас не хватает специалистов… вызовы ставятся в очередь.

— Вирус? — упавшим голосом осведомилась Надишь.

— Да…

— Она умрет, — Надишь почувствовала, как по щеке, щекоча, сползла слеза. Она шмыгнула носом, пытаясь удержаться от рыданий в трубку.

— Мне очень жаль, — в холодном голосе оператора внезапно проступило сочувствие. — Правда. Я переведу ваш вызов в статус максимальной важности, хотя даже в этом случае он не будет первым. Но это все, что я могу для вас сделать.

— Спасибо…

— Где вы находитесь?

— Я пока не буду делать вызов.

Прервав звонок, Надишь немедленно набрала другой номер. Тот, что за эту неделю заучила наизусть.

— Да, — услышала она сиплый спросонок голос Ясеня, и тогда все-таки всхлипнула.

— Нади? — узнал ее по всхлипу Ясень. — Что с тобой?

— Со мной — порядок, но… — хотя из горла так и рвался плач, ей удалось объяснить, что произошло.

Ясень выслушал ее, не перебивая.

— Я еду. Где ты?

Большинству местных домишек не было присвоено никакого адреса, да и располагались они столь хаотично, что найти среди них конкретный просто по описанию не представлялось возможным, поэтому Надишь назвала номер почтового отделения.

— Проезжаешь мимо почты, еще пятьдесят метров вперед по шоссе. Буду ждать тебя на съезде. Найдешь?

— Разберусь. У меня есть карта.

Надишь поблагодарила почтальона, который к тому времени успел одеться, и зашагала к съезду, пытаясь морально подготовить себя к долгому, надрывающему нервы ожиданию. Добираться до Ясеня двумя автобусами занимало ужасно много времени, на машине это будет быстрее. Но насколько?

К тому моменту, когда свет фар замерцал вдалеке, с каждой секундой становясь все отчетливее, она прождала около получаса (а по ощущениям — намного дольше), промерзла до костей и выплакала не менее литра слез. И все это время она не знала, жива Ками или мертва. Она могла бы сбегать и разузнать, но боялась разминуться с Ясенем. Когда машина остановилась возле нее, Надишь поспешила запрыгнуть внутрь. При виде Ясеня она испытала такое облегчение, что вмиг вся обмякла.

— Быстрее, вон туда. Только приглуши свет фар.

— Сколько она выпила?

— 50 миллилитров примерно. Сколько у нас есть времени?

— Обычно это 2-3 часа…

— Тогда время истекло или почти истекло… — голос Надишь упал. — Ясень, мы не довезем ее до больницы. Это невозможно.

— Тогда постараемся сделать все самое необходимое на месте, — решил Ясень.

— Останови здесь… дальше пешком… не стоит привлекать к себе внимание, — Надишь уже, сама того не замечая, перешла на шепот.