Тропой забытых душ

Без него Хейзел и Несса стали тяжкой обузой, и мама с разбитым сердцем незадолго до первого зимнего снега собрала нас и повезла в низину, в гостиницу в Талиайне. К тому времени она уже знала, что папы нет в живых. Вдвоем с мамой мы смогли бы сводить концы с концами, как прежде, когда жили в Канзас-Сити, я была совсем маленькой, а папа ушел в армию. Но с тремя девчонками, цепляющимися за юбку, маме пришлось согласиться даже на такого негодяя, как Теско Пил.

Я винила в этом Хейзел и Нессу, но зла им не желала. Особенно малышке Нессе, которая по большей части молча наблюдает за происходящим вокруг, забившись в угол, и старается не путаться под ногами.

Мое тело напряжено, как струна, и я, вцепившись в простыню, наблюдаю за Теско. Думаю о папином ноже, спрятанном между бревнами стены за отвалившимся куском штукатурки. Если я попытаюсь его достать, он услышит скрип пружин под моим матрасом, а потом свалит меня с ног одним ударом и отберет нож.

Я вижу это мысленным взором, как иногда и другие события, которые еще не случились. Вижу папин нож в руке Теско Пила.

Плотно сжав веки, я стараюсь мыслями оказаться в другом месте, как делала это раньше, когда он приходил по ночам к Хейзел. Пытаюсь превратить кровать в волшебный ковер-самолет, как в сказке, но тут Несса что‑то бормочет во сне. И я не могу сделать вид, что меня тут нет.

Выглянув, я вижу, как Теско поднимает одеяло и смотрит на нее. Несса поворачивается на бок и от холода поджимает коленки под ночную рубашку.

Я сажусь на кровати достаточно быстро, чтобы пружины под матрасом зашумели, а пол скрипнул, и, вытянув вперед руки, словно пытаясь нащупать лучи лунного света, проникающие в окно, говорю: «Па… папа?» Мой голос звучит тихо и с хрипотцой.

Теско роняет одеяло в такой спешке, что оно накрывает Нессу с головой.

Я наблюдаю за ним краем глаза, но продолжаю притворяться, будто мною овладел дух. Теско суеверен. Его очень встревожили рассказы ковбоя чокто на ранчо, который говорил о ведьмах и великанах, странствующих в лесной чаще, и о налуса фалая, который выглядит как человек, но имеет длинные острые уши и ползает на животе, словно змея. А еще Теско тревожат рассказы об отпущенниках чокто, которые раньше были рабами на фермах чокто до Войны между штатами [3], и об их заклятиях и проклятиях. Когда мы въехали в дом мастера на ранчо мистера Локриджа, Теско первым делом покрасил потолки на верандах в голубой цвет, повесил охранные шары над окнами и прибил подкову над дверью, чтобы отпугнуть привидений и ведьм. Прежде чем оказаться в руках мистера Локриджа, этот бревенчатый дом и все земли ранчо принадлежали индейцам чокто. Теско опасался, что заклятия чокто все еще действовали.

– Па… Папа? Что… Что… Ты… ты-ы-ы говори-и-ишь? – я скрючиваю пальцы так, что ладонь начинает напоминать ладонь ведьмы, и царапаю воздух.

Теско замирает на месте.

– Олли? – шепчет он.

Я издаю громкий утробный стон, становлюсь на колени и начинаю размахивать руками, словно с кем‑то танцую. Из моего живота вырывается смех, и я позволяю этому низкому и глубокому звуку вырваться на волю.

– Па-па! Па-па! – распеваю я полушепотом. – Бли… ближе. Слышу… не… не слышу…

Теско прочищает горло.

– Кыш!.. Иди спать, Олив!

Я снова смеюсь, на этот раз тонко и заливисто, словно птица. Звук отражается от стен, но голос совсем не похож на мой. Мне начинает казаться, что в комнате все же водятся призраки. Старые потолочные балки, вырезанные неизвестным работником чокто после того, как его племя переселили на запад от Миссисипи, на Индейскую территорию [4], застонали так громко, что я едва сама не подпрыгнула.

Теско мгновенно трезвеет – все спиртное, выпитое им за вечер, будто улетучивается в мгновение ока. Он косится на балки, отступая к лестнице. Должно быть, босой ногой цепляет занозу на дощатом полу, потому что с его губ еле слышно слетает проклятие.

Хочется смеяться, но я боюсь, поэтому со вздохом снова распластываюсь на кровати. Последнее, что я произношу достаточно громко, чтобы Теско, спускающийся по ступеням, расслышал: «Сок… Сокро… Сокровище?»

Это даст ему повод задуматься. Он станет размышлять: вдруг я знаю, где находится одна из французских золотых шахт или какой‑нибудь бандитский клад из тех, которые мы с папой всегда искали. Может быть, получится обманывать Теско до тех пор, пока я не придумаю, что делать дальше.

После его ухода я смотрю на луну в окне и заливаю слезами подушку. Я не сдерживаюсь, потому что этого никто не видит. Я хочу быть с папой… и с мамой, жить, как прежде, до Теско, до того, как она пристрастилась к порошкам и выпивке, в горной хижине. Я нигде не была так счастлива, как в той прекрасной долине высоко в горах.

«Если бы мы могли вернуться, – говорю я себе, наблюдая за мотыльком, развернувшим крылья на оконном стекле и отбрасывающим тень в десять раз больше собственных размеров. – Теско нас бы там ни за что не нашел».

Я улыбаюсь, и сон уносит меня, потому что мне кажется, что где‑то вдалеке я слышу поющего папу – он всегда пел, возвращаясь из странствий и приближаясь к дому.

Проснувшись, я вижу, что за чердачным окном еще едва сереет утро, а Несса стоит у моей кровати и колотит коленями по раме, обхватив себя руками, потому что по ночам холодно даже весной.

– Иди в свою кровать! – Я злюсь на девочку, потому что она разбудила меня и оторвала от воспоминаний о старом доме в Уайндинг-Стейр.

Несса смотрит на меня большими карими глазами и моргает, пока я наконец не поднимаю одеяло.

– Ладно, залезай уже.

Дважды ее просить не приходится, и вскоре она снова засыпает. А мне никак не удается задремать. Я размышляю, как нам выбраться отсюда, прикидываю, решусь ли попробовать уговорить маму пойти с нами. Я представляю ее такой, какой она была раньше, с красивой гладкой кожей, темными волосами и сияющими глазами ее родного польского народа, такими же, как у меня. Когда мама смеялась, в этих глазах плясали огоньки, словно искры от костра. Если бы мне удалось забрать ее от Теско и могилы мальчика, которого они вместе завели и потеряли, ей стало бы лучше. Мы бы начали жизнь заново. Разве нет?

Я как следует все обдумываю, строю планы, шаг за шагом. Планирую наше освобождение. И возвращение домой.

«Свободные и дома». Едва эти слова возникают в моей голове, снизу раздается рев Теско:

– Завтрак! Эй, вы двое, к столу!

Несса вскакивает и уносится вниз по лестнице, прежде чем я успеваю остановить ее и одеть. Если ты не вскакиваешь, когда приказывает Теско, он заставит тебя об этом пожалеть. Я спешно натягиваю хорошее платье с поясом из голубой ленты, высоким воротником и длинными рукавами и застегиваю каждую пуговицу, хотя воротник жмет и царапается после стирки и глажки, которыми мы занимаемся вместе с кухарками мистера Локриджа. Это самая взрослая одежда, которая у меня есть, если не считать красного платья с клетчатым передничком. Оба наряда достались мне после того, как надоели дочкам мистера Локриджа в Оклахома-Сити. Они лучше любой одежды, которую мог бы купить мне Теско, даже если бы захотел.

Когда я спускаюсь, Теско ждет у плиты. Он привел себя в порядок, надел свежую пару коричневых брюк в тонкую полоску, сапоги высотой по колено и рубашку цвета дубовой коры. Расчесал волосы и чисто выбрил длинный острый подбородок. Это должно означать, что он собирается в дом мистера Локриджа – может, повезет его в Антлерс по делам к юристу или судье или на поезд. Мистер Локридж нигде подолгу не задерживается. Домов у него столько, что он не во всех успевает побывать.

Я чувствую запах свиных шкварок и яиц и вижу, что стол уже накрыт. И хоть и знаю, что мамы не будет, все равно ищу ее взглядом. Но она все еще спит, как обычно.

Теско берет лопаткой блинчик и выкладывает его на тарелку перед Нессой. Девочка моргает и улыбается мне, словно я – причина внезапной обходительности Теско.

– Ну, хорошо, – Теско вываливает блинчик на мою тарелку. – Я уж подумал, не случилось ли чего, Олли. На тебя не похоже, чтобы ты пропустила завтрак, – он садится на стул. – Я вчера даже немного тростникового сиропа принес из большого дома.

Его голос становится сладким, как густой бурый сироп, и у меня по спине бегут мурашки, потому что именно так он начинал разговаривать с Хейзел некоторое время назад. Приносил ей сладости и красивую одежду, которую выбросили дочери мистера Локриджа. «Ой, примерь это, Хейзел, – говорил он. – Ты уже слишком взрослая, чтобы одеваться как маленькая девочка».

И Хейзел, которая не привыкла, чтобы у нее были красивые вещи, которые она могла бы назвать своими, бежала и делала, как он сказал. Не замечала, что доброта Теско подобна яду, капающему на кожу: ты не понимаешь, что происходит, пока он не начнет впитываться.

– Вот. Сначала тебе, Олли, девочка моя. А потом и нашей малышке Несси налей, – говорит он, подталкивая в мою сторону красный в белый горошек кувшинчик с сиропом.

Я делаю, как он сказал, потом отодвигаю кувшинчик и кладу ладони на колени. Мне отчаянно хочется съесть блинчик с сиропом, но рядом с тарелкой Теско лежит большая деревянная ложка. Теско может угостить блинчиком, а в следующую минуту ударить ложкой по лицу, если ты этого блинчика коснешься. Зависит от настроения. Пока я еще не могу понять, какое оно сегодня утром.

– Хорошо спалось сегодня, а?

Теперь по всему моему телу от макушки до пяток бегут мурашки.

Несса наклоняется над тарелкой, не открывая рта, чтобы не показывать, что у нее выпали передние молочные зубы.

Теско не дожидается ответа.

– Я ведь почему спрашиваю – мне ночью показалось, что кто‑то плакал, и я заходил проверить. Кто из вас?

– Не знаю, – хрипло отвечаю я и пользуюсь возможностью выпить молока. – Наверное, я. Мне снился… сон.

– Точно? – Но о сокровище он не спрашивает, а это значит, что мой план сработал не так, как я надеялась. – Ну, если у вас, девочки, проблема со сном, я могу дать немного маминых лекарств. Опиумные порошки помогают, когда режутся зубы и все такое. Помогают спать как младенцу.

Молоко, которое я только что выпила, чуть щекочет, стекая вниз. Не странный ли вкус? Я смотрю, как Несса пьет свое молоко, и мне хочется поскорее выйти из-за стола.

– Думаю, мы нормально… спим.

– Ешьте давайте, – говорит Теско.

Я отрезаю кусочек блинчика и кладу его в рот. Больше не отваживаюсь ни на что.

– Вкусно, да? – спрашивает Теско. – Сладко и славно.

– Да, сэр.

– Передай мне сироп, Олли, девочка моя. У меня что‑то блин суховат. Давненько не пробовал сладкого-сладкого сиропа. Очень давно. Изголодался по нему.

Когда я пододвигаю кувшинчик через стол, пальцы Теско охватывают мои. Кожа у него шершавая, словно кошачий язык. Я заставляю себя убрать руку медленно, как обычно.

– А славное у вас масло получилось, – говорит он, подливая себе сироп. – Прямо как у твоей мамы раньше.

Его взгляд на мгновение останавливается на двери спальни, которая вечно приоткрывается. Через щель видно смятое постельное белье и мамина нога, свешивающаяся с кровати. Сегодня она спит на животе. Она выползет из спальни уже после того, как мы с Нессой отправимся в школу, которую чокто построили на берегу Блэк-Форк в старые времена для детей своего племени. Теперь, после объединения Оклахомы и Индейской территории в один штат, школа должна принимать и белых детей. Так решил в прошлом году президент Тедди Рузвельт.

– По большей части сбивала Несса, – бормочу я. – Остальное лежит в кладовке. Это часть Локриджей.

Обязанности мастера на ранчо: доить корову, снимать сливки и сбивать из них масло, собирать яйца в курятнике и пополнять запасы большого дома. Когда мистер Локридж на ранчо, он любит свежие продукты.

– Кстати, о большом доме… – По усам Теско стекает сироп. – Я думал сегодня взять тебя с собой, Олли. Несси сама найдет дорогу в школу.

Моя вилка опускается в тарелку с тихим звоном. Зачем он хочет увезти меня одну?

– Помнишь того солового выставочного пони, которого Локридж выписал из Тайлера, из Техаса, к возвращению жены и дочек?

– Да.

– Не понял?

– Да, сэр.

Теско набирает вилкой масло и размазывает его по блинчикам.

– Так в этой шельме оказалось слишком много перца для девчонок Локридж. Вот старик и сказал: «Приведи Олли и дай ей прокатиться пару раз на пони. Она, мол, с лошадьми хорошо ладит». Ну а я ему и ответил: «Конечно, наша славная малышка Олли-Огги сможет проехать верхом на чем угодно, если у него есть шерсть».

Теско с улыбкой тянется через стол и гладит мою руку. Думает, я у него на крючке: блинчики, сироп, пони вместо школы.

Теско Пил снова начинает ухаживать. Ему не терпится кого‑нибудь полапать. Только через мой труп.

Мы с Нессой должны уходить отсюда. Больше ждать нельзя.

Я притворяюсь, что подавилась, и хватаюсь за молоко, чтобы стряхнуть его руку со своей.

– А пони до завтра не подождет? – Мои мысли мчатся быстрее, чем новенький родстер «бьюик» Локриджей. – Учительница сегодня проводит конкурс на знание таблицы умножения. Она будет недовольна, если я пропущу.

Несса поднимает голову, и ее ланьи глаза вопросительно смотрят на меня. Она знает, что никакого конкурса нет.

«А ты помалкивай», – говорю я ей взглядом. И она молчит.

Теско с минуту смотрит на нее.

– Тогда возьму-ка я с собой Нессу. Она неплохо управляется с лошадьми. Для взрослого мужчины пони маловат, иначе бы я сам выбил всю дурь из этого паршивца.

Лицо Нессы замирает. Щеки втягиваются, словно она прикусила их изнутри.

– А почему не отложить поездку на завтра? Я намного сильнее Нессы, – я стараюсь говорить как смышленая и послушная девочка. – У младших сегодня тоже конкурс, только на сложение. Учительница спросит, почему Несса не пришла.

– Ясно дело. – Теско вовсе этому не рад. – Значит, поедем завтра. Ты и я.

– Завтра. Да, сэр.

Только завтра меня здесь уже не будет. И Нессы тоже.

Я обдумываю план, когда мы заканчиваем завтрак и убираем со стола, а потом ждем, пока Теско оседлает лошадь и уедет за холм.

Едва он скрывается из виду, я хватаю Нессу за плечи и говорю, стоя в дверях, словно мы собираемся отправиться в сарай заниматься хозяйством:

– А теперь слушай меня. И делай все так, как я скажу. У нас мало времени.

«Может вернуться Теско. Может проснуться мама. Работники с ранчо могут прийти за продуктами в сарай».

Несса с привычной робостью втягивает голову в плечи. Я хватаю ее за подбородок и поднимаю его вверх.

– Слушай меня как следует. Нам нужно отсюда уходить. Теско задумал какую‑то гадость. Нам нельзя здесь оставаться, иначе закончим так же, как Хейзел. Поняла?

Несса бледнеет, ее губы дрожат. Она мотает головой, косится на дом.

И тут я замечаю, что сегодня утром от сарая не слышно лая папиного большого черного пса. Привязь валяется в грязи, но на ней никого нет. Пес исчез, как и Хейзел. Меня пробирает дрожь.

– Несса, нужно уходить. Немедленно!

– В… в школу? – Слово, произнесенное с легким акцентом чокто – единственного языка, на котором Несса говорила, когда папа привел ее в горы, – меняет тон, словно в песне. – К учительнице?

– Учительница нам не поможет. Понимаешь? – Любой горожанин сразу отправит нас обратно к Теско. – Ты должна сделать, как я скажу. Я иду в сарай за старыми папиными вьюками и ловлю его пегого пони. Скиди нам нужен, чтобы нести припасы. Ты иди в дом и собери то, что я перечислю.

Я загибаю пальцы. Нам понадобится: еда, спички, одежда, наши пальто, несколько одеял, папин охотничий нож, синяя кастрюлька, стоящая на плите, и деньги, если у мамы в коробке из-под печенья осталось хоть что‑нибудь…

– Все запомнила? – спрашиваю я, и Несса легонько кивает. – И поглядывай в окна. Если Теско вернется, лезь под кровать, а я буду прятаться, пока он не уедет. И не разбуди маму.

– Куда? – спрашивает она с присвистом из-за выпавших передних зубов. – Куда мы пойдем?

– В леса. Обратно в Уайндинг-Стейр, где нас никто не найдет. Помнишь? Мы жили там до Теско.

Она кивает, и я этому рада. Я боялась, что Несса забыла, потому что ей было всего четыре с половиной, когда мы оттуда уехали.

– Туда мы и отправимся, Несса. Только ты и я.

Ее глаза в ужасе широко распахиваются, и она снова заглядывает в дом.

– Но… Олли…

– Мама потом придет. Позже. И останется с нами. Может, и Хейзел отыщется и доберется. А мы должны отправиться туда первыми и все подготовить. Дорога будет долгая, через леса, через реку и в горы. Придется много идти. На ночь будем разбивать лагерь. Не забудь взять спички. И побольше.

Я разворачиваюсь к сараю, но Несса хватает меня за подол и не отпускает.

– Делай, как я сказала! – фыркаю я, и меня словно пронзает молния. – Больше нет…

– Но… – Я умолкаю при виде выражения лица Нессы; она указывает через пастбище в сторону высоких сосен, виднеющихся сквозь утренний сумрак и туман. – Но, Олли, нас же в лесу поймают… – Последнее слово она произносит шепотом. – Эльфы!