Агнесса. Тайна сердца. Книга вторая

Глава пятнадцатая

Огонь, который Джессика всегда ощущала в себе, который мечтала вдохнуть в свои полотна, с каждым днем разгорался все сильнее. Она ежечасно наблюдала вокруг картины, которые бессилен вообразить тот, кто никогда их не видел. Она всей душой и сердцем устремлялась навстречу великому городу, без конца восторгаясь им. Париж напоминал ей огромный бушующий океан, неизведанный, сильный и страстный. Вечерами Джессика смотрела на него из окон студии сияющими от возбуждения глазами. Длинные ряды внушительных домов, залитые светом витрины, пешеходы, чьи шаги гулко отдавались от мостовой — все казалось необыкновенным. Париж был городом, вливающим неудержимые жизненные силы в каждую мятущуюся душу, он порождал иллюзии, воплощал мечты.

Правда, существовал и другой Париж — с кварталами тесных улочек и низких строений, неприглядными потемневшими домами, сточными канавами, бедно одетой публикой, грязью и сыростью, что подавляло и внушало тоску тем, кто легко поддается впечатлениям. Джессику не смущали такие вещи, потому что их с Полем студия казалась ей верхом совершенства, оплотом счастья, островком немыслимых надежд. Она строила планы, как устроить выставку картин Поля, которая, возможно, принесет ему известность и поможет выгодно продавать полотна. На Монмартре девушка случайно познакомилась с неким мсье Мартелем, организатором выставок молодых художников, и договорилась с ним об аренде небольшого зала.

Вечера в компании друзей Поля проходили прекрасно. Уставленный благородным хрусталем и разноцветным фарфором стол, серебряные канделябры, сверкающий полированной чернотой рояль, споры, шутки, смех — все это приводило Джессику в неописуемый восторг.

В один из вечеров она осталась дома, чтобы подготовить и украсить студию к приходу мсье Мартеля, а Поль, чтобы ей не мешать, отправился к одному из своих приятелей, Роберу Парвилю, у которого как раз собирались друзья. Он пришел рано и услышал два знакомых голоса — хозяина квартиры и Жозефа Бюрна, который при первой встрече пытался задеть Джессику. При этом они произносили его имя. Других молодых людей, по всей видимости, еще не было, и Поль не удержался от соблазна узнать, что о нем говорят Робер и Жозеф. Остановившись на площадке перед дверью, он услышал, как хозяин квартиры сказал:

— Вот уже десять дней, как я не могу продать ни одной картины, а скоро срок уплаты за квартиру. Сейчас в Батиньоле мало народа, погода плохая. Что будет зимой? Опять глухое время.

— Займи у Леру. У него все занимают, а кто-то даже не отдает.

— У Поля сейчас тоже мало покупают, он мне говорил.

— Причем тут Поль? У его американки полно денег!

— И возле Джессики всегда толпа, даже в дурную погоду.

— Так мужики с Монмартра ходят пялиться на нее, — небрежно произнес Жозеф. — Скоро и со всего Парижа пойдут. Никогда бы не подумал, что девчонке может быть проще, чем нам. А что ей? Красивая, веселая, да еще иностранка. Взмахнула ресницами, тряхнула волосами, сверкнула улыбкой — и дело в шляпе! Она и колечко снимает, чтобы не знали, что она замужем.

— Джессика хорошо рисует.

— На Монмартре полно тех, кто делает это не хуже нее. Тех, кто не возник ниоткуда и не швыряет деньги, как ветер осенние листья, а долгие месяцы стоит на холоде и ветру, безуспешно пытаясь продать свои шедевры за бесценок.

Поль почувствовал, что не может здесь оставаться, что он должен уйти. Приятели так и не узнали, что он приходил. Между тем молодой человек почти бежал домой, и его сердце терзали обида и ревность. Джессика занималась тем, что расставляла по углам вазы с цветами. Увлеченная своим делом, она не заметила настроения мужа и только спросила:

— Почему ты вернулся так скоро?

— Я передумал проводить вечер с друзьями, потому что мне нужно поговорить с тобой.

Джессика повернулась к нему.

— Да? Что-то случилось?

— Случилось. Говори, что хочешь, но больше ноги твоей не будет в Батиньоле!

Джессика опешила.

— Ты что?!

— А то, что на тебя глазеют все, кому не лень! Хватит изображать из себя заморскую диковинку!

Светлые глаза Джессики смотрели в темные глаза Поля. И тот и другой взгляд пылали возмущением и вызовом.

— Я ничего из себя не изображаю. Я рисую!

— При этом снимаешь обручальное кольцо, чтобы никто не знал, что ты замужем! Все об этом знают, кроме меня! Давай, скажи, что это так!

Девушка замялась.

— Это… неправда.

— А вот тут ты лжешь! Я вижу это по твоим глазам.

— По глазам?

— Глаза человека — окно в его душу. Они могут сказать многое, особенно твоиглаза. А еще ты много смеешься и болтаешь с моими друзьями. В такие минуты мне кажется, что меня вообще тут нет.

— Они наши гости, я обязана быть любезной с ними.

— Некоторые из моих приятелей смотрят на тебя маслеными глазами, будто стараются понять, что мы чувствуем, когда остаемся наедине. И мечтают почувствовать то же самое. А еще постоянно думают о твоих деньгах. Потому что никто из них не может запросто выбросить двести франков на то, чтобы устроить выставку, хотя многие из них гораздо талантливее, чем я!

— Мсье Мартель сказал, что если твои картины ему не понравятся, он их не возьмет. Ты талантлив, Поль. Тебе дано подмечать, видеть, находить живописное в обыденном. И ты умеешь это изображать.

— Вот именно, сказал тебе, — заметил Поль, не обращая внимания на ее последние фразы. — Наверняка подумал, нельзя ли за тобой приударить.

— Он мне в отцы годится!

— Это не имеет значения. А если говорить об отце, то ты переживаешь, что похожа не на того человека, которого считаешь таковым, а на другого. При этом ты многие годы преспокойно жила на деньги мистера Лемба. Да и сейчас мы на них живем.

— Тебе не за что меня осуждать! — закричала Джессика. — И ты не имеешь права запрещать мне появляться в Батиньоле и рисовать! Это моя жизнь!

Она схватила вазу и с силой швырнула ее об пол — осколки разлетелись во все стороны. Теперь опешил Поль. «Вот это да! Пожалуй, американский темперамент похлеще французского», — подумал он и сказал:

— Не имею права? Я только и занимаюсь тем, что подчиняюсь твоим желаниям. Не хватало, чтобы меня считали подкаблучником!

— Что я тебя заставляю делать? Не хочешь никого приглашать, не приглашай. Мне хорошо и когда мы с тобой только вдвоем. Если ты против выставки, не будем ее устраивать.

— Мне не нравится, когда всё будто падает с неба, — мрачно произнес Поль.

— Большинство людей только об этом и мечтают.

— Я не такой.

— За это я еще больше тебя люблю, — сказала девушка и отвернулась. Поль понял, что она плачет.

Он вздохнул, подошел и обнял ее за плечи.

— Прости меня, Джессика, не знаю, что на меня нашло. Я ревную, потому что боюсь тебя потерять. Так, наверное, делают все слепо и безумно любящие мужчины. Ты не должна снимать обручальное кольцо, это же святое!

Она повернулась к нему и взяла его лицо в ладони.

— И ты прости меня, Поль. Я больше не буду так делать. И кто сказал, что ты меня потеряешь? Нас разлучит только смерть.

— Прошу, не надо об этом!

Как водится, после бурной ссоры они провели страстную ночь, и утром Поль уже не возражал против того, чтобы мсье Мартель пришел в студию. Возможно, Джессика со своими неудержимыми порывами была права. Надо действовать, не отставая от времени, смело вступать в гонку, живей поворачиваться, не зевать. Приближалась зима. Полю было известно, что многие из его приятелей в эту пору просто-напросто впадают в спячку, как бывало и с ним. Энергия убывает, инициатива затухает — в результате Париж отворачивается от тебя. А Джессика, судя по всему, не собиралась расхолаживаться.

Она с раннего утра носилась по студии, что-то переставляя, проверяя, все ли в порядке. Расположены ли картины так, чтобы на них удачно падал свет, красиво ли составлены букеты. Поль давно понял, что его юная жена редко увлекается чем-то наполовину. Если что-то захватывало ее, то целиком. Всякая идея владела ею безраздельно, и она вкладывала в любое новое дело все свои силы.

Джессика навела в студии идеальный порядок, и ровно в полдень мсье Мартель неторопливо поднялся по лестнице и постучал в дверь. Молодая пара встретила его со сдержанным волнением. Собственно, мсье Мартеля заинтересовала не столько просьба посмотреть картины, сколько сама девушка. Впрочем, не в том смысле, как опасался Поль. Юность, неповторимость, смелость, видимый полет души — все это не могло не привлечь человека, в свое время открывшего немало талантов, среди которых преобладали мужчины. Женщины попадались крайне редко. Мсье Мартель не слишком хорошо запомнил, что говорила Джессика, и думал, что речь пойдет о ееэтюдах.

— Неплохо, — сказал он, рассматривая картины Поля. — Правда, мне показалось, что я увижу портреты. Наверное, что-то перепутал.

— Мой муж рисует пейзажи, — с улыбкой произнесла Джессика. Свои картины она благоразумно спрятала.

— Хорошо, покажите мне все работы.

Поль наблюдал за тем, как знаток живописи рассматривает его полотна, и его сердце лихорадочно билось, глаза блестели, лицо пылало.

— Я возьму на себя устройство выставки, — сказал мсье Мартель. — Многие картины весьма выразительны, в них есть драматизм и сила. Двести франков — и на две недели зал ваш. Место удачное, там всегда много публики.

— А объявления?

— Это за отдельную плату.

— Мы согласны, — кивнула Джессика.

Чтобы казаться взрослее, она надела строгое темно-синее платье и высоко зачесала волосы. Из украшений на ней была только мерцающая перламутром жемчужная нить, некогда принадлежавшая матери Орвила. Джессика надеялась, что оценка дарования Поля со стороны мсье Мартеля была искренней, как верила в то, что ее мужа ждут всеобщее признание и слава.

— Итак, когда начнем? — спросил солидный господин в шелковом цилиндре и дорогом пальто, с резной тростью в руках.

— Не начнем, — вдруг сказал Поль. — Простите, но я передумал.

Мсье Мартель чуть наклонился вперед.

— Позвольте, что?

— Передумал, — повторил юноша.

Джессика в изумлении переводила взгляд с одного лица на другое. Что происходит? В студию пришел такойчеловек! Что вытворяет Поль?! Она подумала, что, вероятнее всего, дело в том, что она отвечала за двоих и тем самым выставила себя главной. Надо было как-то спасать положение. Поскольку Поль молчал, она неловко произнесла:

— Нужно кое-что доработать, мсье Мартель. Пожалуйста, простите нас.

— Прощаю, — холодно произнес тот. — И прощайте.

Когда он, коротко поклонившись, вышел, Джессика рухнула на стул.

— И что? — только и сказала она.

— То, что все это ненастоящее. Пойми, любимая, я не желаю жить памятью о самом себе, таком, каким я был прежде. Мой отец говорил, что все люди получают то, чего заслуживают, и не годятся ни на что лучшее. Я не хочу опровергать это с помощью денег, заработанных не мной. Деньги и настоящее искусство не смешиваются. Не знаю, так ли считают в том мире, в котором ты выросла, но я буду стоять на своем до конца.

Она долго смотрела на него.

— Если мы, как и хотели, поедем в Америку, ты увидишь мой мир, который сейчас кажется тебе далеким и непонятным. Ты познакомишься с моей мамой, которая никогда не ставила материальные блага выше чувств. С моим папой, который, имея деньги, всегда считал, что хотя они дают известную защиту и поддержку, ни за что не сделают человека лучше, чем он есть в своей сущности.

Поль с благодарностью принял ее ответ, но его тревожило и другое.

— Зачем ты убрала свои картины? Мсье Мартель мог заинтересоваться ими, да, судя по всему, именно их и ожидал увидеть.

— Я хочу, чтобы мой муж стал известным, не я. Почему бы тебе не попытаться поступить в Школу изящных искусств? Родиться и жить в Париже, иметь талант, возможность учиться дальше и не воспользоваться этим!

Поль помолчал, рисуя в воображении желанное будущее, потом ответил:

— Ты не только великодушна, но и очень умна, Джессика. Что касается творчества, ты не просто мыслишь образами, ты их создаешь. Если бы в Школу искусств принимали женщин, мы поступили бы вместе. А один я не хочу.

— Ты так же упрям, как в разговоре со своим отцом. Между прочим, после свадьбы мы еще не были у твоих родителей. Они не хотели, чтобы ты женился на мне, но это все же произошло. Наверное, ты хочешь встретиться с ними?

— И да, и нет. Они приходили к церкви, когда мы венчались, но не подошли, чтобы нас поздравить. Я не собираюсь приглашать их сюда. — Поль задумался, потом сказал: — Хорошо, давай сходим к ним. Можно даже сегодня, без предупреждения. Так будет лучше.

Джессика надела жакет, шляпку, перчатки и теплые ботинки. Поль облачился в сюртук (молодожены привыкли одеваться хотя и в добротную, но неброскую одежду, чтобы не выделяться из толпы), и они вышли на улицу.

Глава шестнадцатая

Ветер был холодным, от него розовело лицо. Полуголые деревья казались посыпанными мелким золотом, от земли тянуло слабым запахом осеннего тления, в лужах, оставшихся от прошедшего ночью дождя, отражалось блеклое небо.

— Представляю, как зимой мы с тобой будем сидеть возле горящего камина, пить чай или даже грог и разговаривать. Тогда я точно не буду ходить в Батиньоль, а стану рисовать дома. Думаю, объединить некоторые картины в цикл, а другие написать заново. У меня накопилось много эскизов, — сказала Джессика.

— Возможно, я последую твоему примеру, — ответил Поль.

Когда они миновали богатый квартал, навстречу стали попадаться люди в потрепанной одежде, изможденные и угрюмые, с запавшими глазами. В их взглядах сквозило отчаяние и тоска. Поль подумал о том, как легко потерпеть крушение надежд и попросту умереть с голоду. Париж способен возродить, но может и убить. Уныние и нищета несовместимы с вдохновением и счастьем. Остановившись возле группы бездомных, молодые супруги дали им денег. Потом пошли дальше, и Джессика продолжала беспечно болтать. Она всегда охотно подавала милостыню, и, как казалось Полю, тут же забывала об этом. Она говорила ему, что плохо помнит раннее детство, когда они с матерью существовали в беспросветной бедности, а затем ее жизнь протекала среди людей, никогда не знавших нужды.

К удивлению Поля, возле отцовской лавки, а судя по всему, и внутри нее, кипела бурная деятельность. Какие-то люди вносили коробки, другие прибивали над входом новую вывеску. Рядом шла стройка: видимо, отец собирался расширить свои владения. Поль остановился. Ему пришла в голову мысль, что если он хочет найти постоянный и неплохой заработок, можно попробовать рисовать вывески и театральные афиши. Хотя мешает ли ремесленничество творчеству — большой вопрос. Они с друзьями много спорили об этом, но так и не пришли к единому мнению. Поль и Джессика поднялись наверх, в квартиру. Открыла мать, Матильда Леру, и молодой человек сразу заметил, что она преобразилась, словно помолодела и расцвела.

— О, сынок! И…

— Джессика, — напомнил Поль.

— Входите, входите! Как раз сегодня я испекла твой любимый пирог. Надеюсь, твоей жене он тоже понравится.

— Где отец? — спросил Поль.

— Внизу, с рабочими. Мы делаем пристройку, закупаем новые товары. Думаю, теперь дела пойдут хорошо.

— Где-то заняли? — поинтересовался молодой человек, помогая Джессике снять жакет.

Мать замялась.

— Это… странная история. Нам прислали большую сумму, а кто, мы так и не выяснили. Сперва посчитали, что это ошибка, долго не знали, как поступить, потом отец все же решил вложить деньги в дело. Я почти уверена, что это сделал ты, Поль. Ты поднялся, я вижу!

Молодой человек посмотрел на Джессику. В его взгляде ясно читалось: «Я так и знал!» Матильда Леру послала служанку вниз в лавку с поручением привести мужа. Жан Леру пришел неохотно, но разделил скромное застолье и за рюмкой вишневой наливки поздравил молодых.

— Где вы живете? — спросил он сына.

— У нас студия.

— Что это такое?

— Большое помещение, где можно не только жить, но и писать картины.

— Дорого платите?

Поль сказал. Отец помолчал, пытаясь переварить то, что услышал.

— У вас и прислуга есть?

— Пока нет. Мадам Леру хозяйничает сама, — не без иронии в адрес отца произнес Поль.

Это была не совсем правда. Джессика с успехом наводила порядок в студии, могла приготовить что-то незамысловатое, но чаще они ходили в кафе или покупали еду у разносчиков. Поль, знавший голодные годы, был непривередлив, а Джессике нравилось пробовать что-то новое, даже если эта пища была невзыскательной. Например, печеные каштаны, ржаные хлебцы, луковый суп или жареные колбаски. Для стирки белья они пользовались услугами прачки.

Жан Леру принялся увлеченно рассказывать о делах, и Поль думал о том, что каждый человек находит себя в чем-то своем. Джессика молчала, но он видел, что ей не скучно. Она познавала Париж и незнакомую жизнь. Интересно, что почувствует он, очутившись в еемире? Родители Поля, поскольку Джессика все-таки стала законной женой их сына, из вежливости пытались проявлять к ней внимание. Но и только. Сама по себе она по-прежнему казалась им непонятной, чужой. И все же они предложили им приходить еще и выразили желание посмотреть, как живут молодые.

— Можешь ничего не говорить и не отрицать, я все понял, — сказал Поль Джессике, когда они вышли на улицу. —Я понимаю, что деньгами, которые присылает тебе отец, ты можешь распоряжаться по своему усмотрению, но ты хотя бы посоветовалась со мной! Ты считаешь такую благотворительность уместной?

— Это же твои родители, и я подумала, что мы можем их поддержать. Я не сказала тебе, потому что боялась, что ты выступишь против, — с непривычной робостью ответила она и, видя, что Поль не возражает и вроде не сердится, уже увереннее добавила: — Если у тебя есть возможность помочь людям, то помогай. Так всегда поступал мой отец.

— А мой только и думал, как подешевле купить и подороже продать. Не отпускал бедным товары в долг, а тем, кто побогаче, случалось, снижал цену, чтобы подольститься. Я видел это, когда бывал в лавке.

Поль удрученно вздохнул, а Джессика с воодушевлением продолжила:

— Большинству людей дано или властвовать, или покоряться, самоутверждаться за счет других, но Орвил Лемб не такой. Когда-то мы с ним играли в игру, представляя, что бы сделали, оказавшись на месте Всевышнего или дьявола. С первым было проще, со вторым сложнее. Я сказала, что ввела бы всех дурных людей в искушение и в назидание ничего бы им не дала, а отец ответил, что покупал бы их души и старался исправить. Я возразила, что темные силы не занимаются исправлением душ, и решила, что моему отцу даже в воображении не очутиться на месте дьявола. Потому что и здесь он попытался проявить великодушие.

— Ты так восхищаешься мистером Лембом, а у него есть недостатки?

— Никто из нас не совершенен. Как почти все мы, мой отец не всегда способен что-то преодолеть в самом себе. Он не сумел полюбить Рэя, не смог простить маму. Долгое время не воспринимал моего младшего брата, не позволял Джерри общаться с ним. Но, что хорошо, не смог заставить себя жениться на той женщине, Гейл Миллер, хотя долг и принуждал его к этому.

О том, что Орвил не собирается вступать в брак с Гейл, Джессика узнала из его письма. Но о поездке Агнессы и Рэя в Калифорнию, о том, что мать пошла в услужение, как и о последующих трагических событиях, ей не было известно.

Следующим, выдавшимся ненастным и дождливым утром Джессика и Поль решили никуда не ходить, а понежиться в постели. Для молодого человека такое времяпровождение было внове, безделье поневоле вызывало чувство вины. Когда Поль сидел за столом, а Джессика с лукавым видом заправской хозяйки подавала завтрак, состоявший из поджаренного хлеба, вареных яиц и кофе, он вспомнил о своей идее и сказал:

— Я мог бы заняться изготовлением вывесок. Только не знаю, будет ли это мешать настоящему творчеству. Еще я подумал про афиши. Раньше мне не приходило в голову проникать в театральный мир, а сейчас… Почему бы нет?

Джессика пожала плечами.

— Сам решай.

Поль поднял на нее глаза.

— Послушай, это ты бы могла прекрасно рисовать афиши! У тебя люди получаются как живые! Да ты сама бы с успехом играла на сцене. Только я этого не допущу.

Последняя фраза звучала полушутливо, и девушка улыбнулась.

— Афиши возможно. А сцена — это не для меня, — сказала она, наливая мужу кофе. — В школе часто устраивали спектакли, но я ни в одном не участвовала.

— Почему? Ты прекрасно держишься, ты танцуешь, обладаешь музыкальным слухом, играешь на рояле. У тебя яркий темперамент, а главное — очень выразительное лицо.

— При этом отсутствует самое важное качество актрисы. Я не умею притворяться, перевоплощаться, играть.

— Ты просто не пробовала.

— Давай я выберу что-то одно! — сказала она и засмеялась.

— Знаешь, Джессика, — серьезно произнес Поль. — Я не только люблю тебя всем сердцем, благодаря тебе я понял, что можно каждый день стоять на пороге новых открытий. Когда я почувствовал, что хочу рисовать, мне было очень тяжело, потому что никто не разделял моих стремлений, меня никто не понимал. Вот почему я и сейчас порой нерешителен, не умею смотреть далеко вперед.

— Ты не боишься уронить себя во мнении окружающих, и это главное.

Они продолжали разговаривать, и Джессика думала о том, что сбываются ее мечты о чувственном и духовном союзе, о таком счастье, о каком можно только мечтать. И задавала себе вопрос: почему это не получилось у Агнессы и Орвила?

Похоже, в том были виноваты все и никто. Обе стороны в чем-то ошиблись. Так часто бывает. Только вот в чем? И сказала себе: «Если бы я хотя бы на миг сделалась всемогущей, то соединила бы их навсегда». А если бы кто-то спросил ее, не нужно ли что-либо ей самой, она бы ответила: «У меня уже все есть».

Глава семнадцатая

В дороге Орвил не мог по-настоящему глубоко погрузиться в сон. Он словно плавал где-то на поверхности своего сознания. Мозг, как жернов, перемалывал обрывочные мысли, нынешние впечатления и давние воспоминания. Луна за окном сияла в полную силу, и когда поезд замедлял ход, можно было увидеть серебристо-черные стебельки травы возле железной дороги, переплетения соседних путей. На станциях в дымно-призрачном воздухе проявлялись очертания каких-то строений, столбов, фигуры людей, и Орвилу чудилось, что сейчас весь мир такой же — дремлющий, туманный, существующий в некоем замедленном времени. Погруженный в себя, он не заметил, как темнота за окном посерела, и на фоне мглистого неба стали видны деревья и силуэты дальних домов. В звуках окружающей жизни слышалось предутреннее оживление. Состав приближался к городу.