Весенний обряд

陆秋槎

元年春之祭

Серия «Азиатские исторические детективы»

Original published in Simplified Chinese by New Star Press Co., Ltd in 2016, This Russian translation edition is arranged through Nova Littera SIA and Gending Rights Agency (http://gending.online/).

Перевод с китайского Екатерины Князевой

© Князева Е., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1

В первый год правления императора У-ди на закате одного из майских дней молодая девушка, выпустив стрелу из лука, убила дикую птицу в лесах Юньмэна. Охотница была одета в короткую куртку и узкую длинную, до пят, юбку, к поясу которой крепилось особое кольцо для оружия. За ее спиной висел колчан из буйволиной кожи – обликом девушка в точности походила на воина. В тени деревьев скрывалась от вечерней духоты ее спутница, поверх длинной юбки которой был надет фартук. В руках она держала добычу своей подруги.

Лук охотницы, подаренный отцом, был изготовлен знаменитым столичным мастером в строгом соответствии с древними традициями. На его создание ушло больше года. Плечи были выполнены из древесины клубничного дерева, произраставшего в округе Дунхай, срубленного в суровые зимние морозы. С приходом весны буйволиные рога, добытые накануне осенью, замачивали для последующей обработки. Летом тщательно дубили сухожилия оленя милу. С наступлением новой осени обработанные рога и сухожилия при помощи особого красного клея соединяли с древесиной, а затем обвязывали шелковой нитью и покрывали лаком. Наконец, изделие оставляли сохнуть на зиму, чтобы клей и лак затвердели.

Охотница очень дорожила этим подарком и неизменно аккуратно обращалась с ним во время тренировок, чтобы не повредить и не испачкать. Тем не менее сегодня она впервые застрелила из него живое существо. Девушке не сразу удалось пристреляться по движущейся, живой мишени, поэтому она потратила несколько стрел впустую, чем рассмешила свою подругу. Не успело эхо ее смеха смолкнуть среди деревьев, как алая кровь первой жертвы брызнула на вербейник.

Молодая охотница родилась и выросла в столице[2]. Горные леса, окружавшие город, по большей части принадлежали императорской семье. И хотя девушка училась стрельбе у бывшего генерала императорской армии, ей редко предоставлялась возможность поохотиться, поэтому сегодня сбылась ее давняя мечта – она смогла полностью посвятить себя этому промыслу.

Кроме того, в этом районе Юньмэна располагались охотничьи угодья правителя царства Чу[3]. В прежние времена с наступлением декабря приходила пора оттачивать военное искусство. Правитель царства Чу возглавлял охотничью процессию. Стоя в яшмовой колеснице с резным луком в руках, он метко стрелял в лесную дичь. В этот час стрелы сыпались градом, кровь летела во все стороны. После того как пронзенные насквозь животные падали, будучи больше не в силах подняться, их тела дробили колеса повозок и колесниц и давили тяжелой поступью пехотинцы. Одетые в прозрачные, словно утренний туман, платья из тончайшего шелка молодые девушки пускались в пляс среди кровавого месива, и края их рукавов, ниспадавших до земли, мгновенно пропитывались кровью…

И только на двадцать первый год правления Сян-вана выдающийся полководец царства Цинь[4] Бай Ци, возглавив войско, штурмом взял Ин-ду[5], и тогда озеро Юньмэнцзэ тоже перешло в его руки. С тех пор циский ван учредил здесь южный уезд, снял запрет на охоту в горах и ввел специальную должность управляющего Юньмэном. По прошествии ста лет ровные участки Юньмэна были распаханы под сельскохозяйственные угодья. Лишь горные кручи благодаря крутым, неприступным склонам сохранили первоначальный вид и до сих пор служили местом заготовления дров и охоты местных жителей.

– Я слышала, что конфуцианцы ловят рыбу при помощи удочки и никогда не используют сеть. Они охотятся, но никогда не стреляют в птиц, которые сидят в гнездах. Если Сяокуй настолько чтит конфуцианское учение, то стоит ли ей убивать дичь подобным образом? – с упреком заметила одетая в фартук девушка, подняв с земли только что испустившую дух птицу. Она с отвращением отвела взгляд от добычи подруги, тем не менее крепко сжимая ее в руке. На самом деле, когда прибывшая из Чанъани Юйлин Куй предложила подстрелить немного дичи к столу, у не слишком дипломатичной Лушэнь потекли слюнки, и в тот момент, когда стрела пронзила плоть фазана, обагрив его перья кровью, в душе она не испытала ни малейшего сожаления.

Вероятнее всего, она сказала так только потому, что сама не умела стрелять из лука и чувствовала, что в этом плане уступает Сяокуй, с чем внутренне никак не могла примириться. Однако же серия поражений, которые ей предстояло потерпеть от Сяокуй, только началась. Вскоре она вновь почувствует себя раздавленной и униженной.

– Лушэнь, вероятно, не знает, – Куй всегда начинала разговор с этой фразы, а Лушэнь всегда демонстрировала полное невежество относительно предмета их разговора, – что тот самый учитель, который «всегда ловил рыбу удочкой и не ловил сетью; стрелял птицу летящую и не стрелял птицу сидящую», после пожара в конюшне вышел из дворца и спросил: «Пострадал ли кто-нибудь из людей?» – и не спросил о лошадях. Если Лушэнь испытывает столь сильное сострадание в отношении тех, что служат пищей людям, зачем же она пошла вместе со мной на охоту?

– Я лишь следовала приказанию отца указать тебе дорогу, но не собиралась пачкать руки кровью и помогать тебе в убийствах.

Хотя девушки познакомились только сегодня утром, они уже беседовали как старые знакомые.

– Все с точностью наоборот: стрельба из лука – это не просто искусство убийства. Как сказано в «Ли цзи»[6]: «Гуманный человек подобен лучнику. Лучник сначала выпрямляется, а потом уже пускает стрелу; выпустив и не попав в цель, он не ропщет на победившего его, а только старается отыскать причину неудачи в самом себе». Если сравнивать стрельбу из лука с боевыми искусствами, в которых соревнуешься с противником, – в стрельбе из лука в значительной степени ты соревнуешься сам с собой, преодолевая собственные несовершенства, достигаешь предела «гуманности».

– Прежде чем изрекать столь мудреные речи, Сяокуй следовало бы сначала взглянуть в глаза жестокой реальности, на эти тушки, на их глубокие раны. Неужто это и есть то, что ты называешь «гуманностью»? Если твое стремление к добродетели столь сильно, то следует упражняться в стрельбе по мишеням или участвовать в состязаниях. Стремиться убить живое существо… Чего ради? Правда заключается в том, что ты просто любишь вкус дичи, а своими казуистикой и цитированием канонов пытаешься прикрыть низменные желания. Вы в столице все такие?

– Раз уж ты сама коснулась этой темы, то ответь: как уроженка Юньмэна, ты, конечно, знаешь, почему в названии озера Юньмэнцзэ есть иероглиф «благодеяние»?[7]

– Конечно, знаю. Хотя мои знания и меркнут в сравнении с твоими, я все же тоже благородных кровей. Как я могу не знать таких элементарных вещей? – Щеки Лушэнь раздулись от гнева, однако в глубине души она не была уверена в своем ответе. – Юньмэн изобилует озерами и реками, поэтому озеро и называется «Юньмэнцзэ».

Куй не смогла удержаться и расхохоталась.

– Образованным людям сложно сдержать смех, услышав подобное объяснение, бытующее среди обывателей.

– Ну, тогда пусть эти «образованные люди» просветят меня.

– Как сказано в «Ли Цзи», – делая паузу после каждого слова, начала объяснять Куй, – «Сын Неба прежде, чем совершить жертвоприношение, должен сначала практиковаться в стрельбе из лука на болоте. Болото – это место, где избирают достойного»[8]. Иными словами, только люди, которые так же, как и я, могут попасть стрелой в дичь, являются достойными и могут быть допущены к совершению жертвоприношений. Хотя Юньмэн действительно изобилует озерами и болотами, по сей день осталось также немало невозделанных гор и лесов, в которых в изобилии водятся дикие звери и птицы, что среди прочего делает Юньмэн прекрасными охотничьими угодьями. И хотя их редко посещают с охотой, да и размах охотничьих процессий не тот, что при правителе царства Чу, однако и ландшафт, и природа столь же величественны, как прежде, и можно представить себе, как все происходило тогда. Потому совершенно естественно, что я хочу следовать обычаям древних и, подстрелив нескольких птиц, сохранить их в качестве трофеев.

– То есть это не для пропитания? – С этими словами Лушэнь взвесила связку тушек в своей руке, мысленно прикинув, сколько готовых блюд могло бы из них получиться.

– Ты говоришь так, словно никогда в жизни не ела мяса дикой птицы. – Куй вытянула из колчана на спине стрелу, недобро ухмыляясь. – Так или иначе, столь неуклюжее создание, как ты, вероятно совершенно непригодно для стрельбы из лука по движущейся мишени, не так ли?

– Я умею пользоваться самострельным луком.

Род Гуань, проживая в глуши, вдали от мира, в целях защиты от хищных зверей не пренебрегал теорией и практикой искусства сражения холодным оружием. Женщины и дети, для которых короткие мечи были неудобны в использовании, обучались стрельбе из самострелов.

– Что? Самострел? – Пренебрежение велеречивой Куй, выраженное столь кратким образом, дошло даже до не очень сообразительной Лушэнь. – Если бы все оружие делилось на оружие для благородных людей и для простолюдинов, то самострел, несомненно, был бы оружием простолюдинов. Лушэнь, ты происходишь из древнего рода, поэтому тебе не следует унижать ни себя, ни твоих предков подобными вещами.

– Что плохого в самостреле? Почему ты отвергаешь его? – возразила Лушэнь. – Я слышала, что даже выходец из знатного рода генерал Ли Гуан, командовавший войсками императора, также всегда «стрелял из тысячи самострелов». Его мастерство стрельбы вне всяких сомнений значительно превосходило твое, а он не запрещал своим солдатам пользоваться самострелами.

– Генерал Ли Гуан – один из моих кумиров. Жаль, что я родилась слишком поздно и не застала его при жизни, чтобы учиться у него. Ты говоришь правду: солдаты, вооруженные самострелами, под его руководством разгромили гуннов. Как-никак в сравнении с обычным луком самострел гораздо эффективнее в скорости стрельбы и проще в использовании, что позволяет солдатам сэкономить силы. Минимум усилий и подготовки обеспечивают максимальный результат. Более того, даже самый отважный полководец, который едва ли может натянуть лук на три даня[9], легко натянет самострел на четыре с лишним благодаря спусковому механизму.

– Вот поэтому я и говорю…

– Вот поэтому самострел – это наиболее подходящее оружие для простолюдинов. – Куй, склонив голову набок, снова нарочито окинула Лушэнь выразительным взглядом. – И я только что обнаружила, что один из этих простолюдинов стоит прямо передо мной.

– Ты потратила столько времени, обучаясь искусству стрельбы из лука, в то время как другим достаточно только натянуть спусковой механизм самострела, и они смогут выпустить стрелу гораздо дальше и гораздо точнее, чем ты. Я правда не понимаю, на чем основано твое чувство превосходства… Держишь в руках устаревшие и изношенные вещи, а сама рассуждаешь о «знатности», «благородстве» и «учености». В конечном итоге это всего лишь форма самосожаления, не так ли?

– Верно. Наши с тобой предки благородных кровей, однако они обречены на то, чтобы потомки смеялись над ними. Я весьма старомодна и стремлюсь к идеалам мудрости и этикета древних, мне претят современные взгляды. – Словно в подтверждение ее слов, багровые облака, плывшие по горизонту, налились свинцом и повисли практически над их головами. – В самом деле, настало время таких, как ты, эта эпоха не для меня.

– Сяокуй… – Лушэнь растерялась, увидев, как ее собеседница пала духом. Хотя в глубине души она прекрасно осознавала, что является не кем иным, как «простолюдинкой», по выражению Куй, и это отнюдь не вызывало у нее радости. Но и особо сильного возмущения по этому поводу она не испытывала. Так же хорошо она понимала и то, что ее знания, ее искусство владения оружием, вне всякого сомнения, не идут ни в какое сравнение со знаниями и искусством ее предков.

Разумеется, о своих предках она знала немного.

– По правде говоря… – заговорила Куй, словно о чем-то вспомнив, и в этот момент в только что почерневших закатных облаках показались проблески заходящего солнца, которые отразились в ее глазах, – …ты родилась и выросла в этих местах, доводилось ли тебе читать «Оду о Цзы-сюе» Сыма Сянжу? В ней говорится о посланнике по имени Цзы-сюй, который отправился с визитом в царство Ци и был приглашен циским ваном сопровождать его во время охоты, а после сразу же написал оду об этом событии, происходившем в Юньмэне.

– Нет, не читала.

– В ней есть такие строки, посвященные Юньмэну… – Сяокуй начала неспешно декламировать:

– Мне кажется, эта ода написана на иностранном языке, который можно понять только после девяти переводов.

– В этом отрывке речь идет как раз таки об особенностях климата и природных условиях Юньмэна. Ты, похоже, и о культурных традициях родного края тоже совсем ничего не знаешь? – Сяокуй сделала шаг вперед и, стоя спиной к Лушэнь, продолжила: – Я хоть и выросла в столице, тем не менее происхожу из простых людей – мои предки не столь уважаемы, сколь твои. Действительно, поскольку они занимались торговлей, то бесчинствовали в нашем родном краю и творили произвол, до тех пор пока на второй год правления императора У-ди их состояние не достигло трех с лишним миллионов, и тогда их переселили в Маолин. В моем родном краю все вокруг знали, что мои предки были лишь слугами при втором сыне мудреца Юйлина. Он всю жизнь стремился к благочестию, отвергая помощь других людей, и в результате пропал без вести. Ходили слухи, что он умер от голода. После этого мои предки тут же воспользовались его фамилией и после переезда в столицу, начиная с моих дедушек и бабушек по отцовской линии, обманывали всех, выдавая себя за потомков среднего сына мудреца Юйлина. Однако кто бы стал верить в то, что такой благородный человек, как Юйлин, мог состоять в родстве с этими торгашами? – Сяокуй рассмеялась.

– Поэтому ты испытываешь отвращение к древним благородным родам, таким, как мой?

– Вовсе нет. Скорее в той или иной степени завидую. Было бы гораздо лучше, если бы у меня было такое же происхождение. Неважно, насколько досконально я изучила каноны, сколько часов отдала занятиям боевыми искусствами, как рьяно следовала пути добродетельного человека и подражала речам мудрецов прошлого, если мое происхождение все равно не изменить. Ведь кровь, которая течет в моих жилах, как-никак – кровь простолюдинов. Кроме того, будучи окруженной роскошью с рождения, я не смогла избежать пагубного влияния моей семьи и переняла их привычки, которые идут вразрез с учениями древних, что привело к совершению мной ряда неприглядных, бесчестных поступков. Вот почему, когда я прибыла в Юньмэн, я сразу подумала, как было бы чудесно происходить из древнего благородного рода, но увы…

– То есть мое благородное происхождение повергло тебя в уныние, не так ли?

– Да, я страшно разочарована, – без колебаний ответила Сяокуй. – Раньше я думала, что в столь порочное, гиблое время вы – древняя аристократия – последний оплот надежды. Я ошибочно полагала, что вы, как и прежде, храните традиции и устои давно уже почившего царства Чу, к которым я так стремлюсь прикоснуться в надежде хотя бы одним глазком взглянуть на них. Однако ты весьма поверхностно осведомлена не только о событиях прошлого, но и о том, что происходит в современном мире, ты почти ничего не знаешь. Ты еще более убога и неинтересна, чем мой столичный круг общения. С ними я могу хотя бы обсудить последние новости и литературные сочинения. С тобой мне просто не о чем говорить…

После этих слов Лушэнь надолго погрузилась в молчание. Она внезапно осознала, что ее главное отличие от обычной местной деревенской жительницы заключается вовсе не в том, что сама она обучена чтению и письму, а в том, что она не владеет сельскохозяйственным ремеслом. С трудом сдерживая слезы обиды и унижения, Лушэнь часто дышала, лихорадочно сжимая кулаки, и, пряча их в карманах своего наряда, пыталась успокоиться.

– Возможно, следовало позвать сестрицу Жоин сопровождать тебя. В нашем роду она самая начитанная и образованная.

– Ты имеешь в виду твою двоюродную сестру по отцу Гуань Жоин? Разве она с нами не одного возраста? Как же ей удалось стать самой образованной в клане Гуань?

– Поскольку старшим сыном в роду был не мой отец, он довольно поверхностно усвоил семейные традиции. Четыре года назад главой клана Гуань был мой дядя – Гуань Уцзю. Все ритуальные принадлежности раньше хранились у него – он руководил церемонией жертвоприношения вместе со своим старшим сыном Гуань Шанъюанем, моим двоюродным братом. Их знания были столь обширны и глубоки, что к ним за советом обращались ученые из конфуцианской академии Тайсюэ. Дядя обычно просил Шанъюаня отвечать на письма за него. Четыре года назад их обоих не стало, поэтому, боюсь, многие из традиций и ритуалов были утеряны и не дойдут до потомков. – Лушэнь нахмурилась еще сильнее и затем добавила: – Отец и старший брат сестрицы Жоин погибли в один вечер, выжила только она.

– Что произошло?

– Я до конца не знаю, – честно ответила Лушэнь, чем еще больше озадачила Сяокуй, – но в тот день погибла вся семья.

– Вся семья твоего дяди?

– Дядя, его жена, двоюродный брат Шанъюань, а также шестилетний двоюродный брат – все были найдены мертвыми в своем доме. По счастью, в то время сестрица Жоин гостила у нас и избежала злой участи. Тела обнаружила сестрица Цзии. – Сказав это, Лушэнь словно внезапно что-то осознала и добавила: – Ах да, сестрицы Цзии уже тоже нет в живых.

– Почему ты говоришь, что до конца всего не знаешь?

– Сяокуй, ну, это уже чересчур. Мало того что мы затронули такую печальную тему, так ты не только не выразила ни капли сочувствия, но и продолжаешь бесцеремонно засыпать меня вопросами. – Лушэнь не выдержала и разрыдалась. – Мы действительно не знаем, что тогда произошло. Когда сестрица Цзии обнаружила тела, было уже слишком поздно. И по сей день неизвестно, кто был убийцей и почему он совершил столь жестокое злодеяние. События того дня оставили после себя множество неразрешенных вопросов. Ты так умна, много путешествовала, имеешь богатый жизненный опыт… Кто знает, возможно, ты сумеешь разгадать эту тайну.

– Если тебя не затруднит, не могла бы ты рассказать мне все, что знаешь о случившемся?

– Хорошо, – кивнула Лушэнь, – надеюсь, я смогу продолжить рассказ. – Она утерла слезы рукавом и устремила взгляд в лесную чащу. Казалось, что там нет ни души и в то же время словно что-то скрывалось в густой тени, отбрасываемой огромными кронами деревьев. Солнце клонилось к закату. Вечерние тени, удлиняясь, постепенно подбирались к ногам Сяокуй. Лушэнь втайне надеялась, что успеет завершить свое скорбное повествование до того, как взойдет Вечерняя звезда[11].

Эта пора имела отношение к ранней весне только благодаря своему названию.

Ветер завывал в горных ущельях, принося с собой холод, который пробирал до костей. Даже известная своим прилежанием в обычные дни Гуань Цзии в такую погоду безучастно сидела в комнате на циновке из камыша, упершись ногами в столик, и пыталась побороть сонливость. Поверх ее плеч была накинута теплая накидка, на коленях лежали раскрытые ноты. Далекие отголоски мелодии все еще звучали в ее голове, однако замерзшие пальцы не спешили записывать ноты.

Ее веки постепенно тяжелели, сонливость окончательно и бесповоротно овладевала ей. Поскольку девушка все еще должна была хотя бы раз отрепетировать выученную недавно песню, она не спешила вернуться в спальню, чтобы прилечь.

Стук в ворота прервал ее дремоту.

Ворота находились на расстоянии примерно тридцати шагов от жилых помещений, и, несмотря на завывания ветра, нерезкий, но частый стук был весьма хорошо различим. Поднявшись и наспех поправив одежду, Цзии устремилась во двор.

После заката землю припорошило тонким слоем свежевыпавшего снега. Горные хребты и равнины окрасились в серебристо-белый.

Внутренний двор не стал исключением. Несмотря на то что луна и звезды этой ночью были скрыты за плотными облаками, а наружу из главного дома пробивался лишь слабый свет свечей в жилых комнатах, однако снежный покров сиял искристым лунным блеском.

Возможно, услышав приближающиеся шаги, снаружи перестали стучать. Цзии, до которой донеслось громкое дыхание с той стороны, в свою очередь настороженно спросила:

– …Жоин?

– Сестрица Цзии…

Гуань Цзии поспешно подняла засов и распахнула ворота.

Жоин, которой в ту пору шел четырнадцатый год, тут же упала ей в объятия с таким видом, словно ее дух вот-вот покинет тело.

Когда Цзии, поддерживая едва живую Жоин, привела ее в главный дом, подоспели глава семейства, Гуань Уи, и единоутробная сестра Цзии, Цзянли.

Гуань Уи начал расспрашивать Жоин о том, что произошло, однако та съежилась и дрожала, спрятав лицо в ладонях Цзии, и не могла произнести ни слова. Будучи в безвыходном положении, домочадцы прибегли к помощи Цзии в качестве посредника. Та, прижавшись губами к уху Жоин, прошептала ей вопросы, и только после этого девушка слабым голосом ответила:

– Отец… избил…

Только в этот момент Цзии обратила внимание, что, несмотря на погоду, Жоин была очень легко одета, а на шелковом поясе на спине запеклись пятна крови.

Она спросила у отца дозволения для Жоин остаться на ночь и, получив его согласие, поддерживая девушку, отвела ее в свою спальню. По дороге из главного дома часть их пути пролегала по улице – Цзии только и оставалось, что сбросить свою накидку, прикрыть ей младшую двоюродную сестру и отправить Цзянли за чистой одеждой для Жоин.