Внутри квартира удобна и просторна, хоть и слегка обшарпана. Год назад Константин вручил Вилланель документы на нее и ключи. Она понятия не имела, кто жил здесь до нее, но, войдя сюда впервые, обнаружила, что квартира полностью обставлена, а судя по возрасту сантехники и прочего оборудования, предыдущий жилец был немолодым человеком. Не имея вкуса к хлопотам по обустройству, она оставила квартиру в том же виде, в каком нашла, – с выцветшими обоями цвета морской волны и парижской лазури и с не поддающимися описанию картинами постимпрессионистов.
Гостей у нее не бывает (для профессиональных встреч есть кафе и общественные парки, а для секса – отели), но если бы сюда кто-то и заглянул, то обнаружил бы полное подтверждение легенды Вилланель. Компьютер в кабинете – супертонкий ноутбук в стальном корпусе – защищен обычной гражданской программой, и защиту без труда взломал бы начинающий хакер, но, просмотрев содержимое, обнаружил бы лишь подробные сводки о внутридневном трейдинге. Бумаги в сейфе тоже особой ценности не представляют. Музыкальной системы в квартире нет. Для Вилланель музыка – в лучшем случае бессмысленный раздражитель, а в худшем – источник смертельного риска. Тишина – залог безопасности.
Условия в СИЗО были отвратительными. Пища практически несъедобна, везде антисанитария, а ледяной, пронизывающий ветер с реки Добрянки проникал в каждый безрадостный уголок. За малейшее нарушение правил сажали в одиночку – в ШИЗО. Однажды, через три месяца после ареста, Оксану вызвали из камеры, без всяких объяснений провели в тюремный двор и запихнули в потрепанный «газик». Двухчасовая поездка в глубь Пермского края, и водитель остановил машину у моста через замерзшую Чусовую; не говоря ни слова, взглядом указал на низенькую сборную будку, рядом с которой стоял черный полноприводный «Мерседес».
Внутри будки места хватило лишь на стол, два стула и керосиновый обогреватель. Сидящий на одном из стульев человек в тяжелом сером пальто окинул девушку взглядом: затасканная тюремная роба, изможденное лицо, на котором застыла угрюмая непокорность.
– Оксана Борисовна Воронцова, – произнес он наконец, заглянув в папку на столе. – Возраст: двадцать три года и четыре месяца. Обвиняется в тройном убийстве с многочисленными отягчающими обстоятельствами.
Она молча смотрела в окно на квадратный клочок заснеженного леса. Человек казался самым обычным, но с первого взгляда было понятно, что он не из тех, кем получится манипулировать.
– Через две недели суд, – продолжал он. – И тебя признают виновной. Другого исхода ждать не приходится. Теоретически тебе светит «вышка». В лучшем случае проведешь следующие двадцать лет жизни в колонии, по сравнению с которой «Добрянка» – курорт.
Ее взгляд оставался пустым. Человек закурил сигарету – заграничную! – и предложил ей. В СИЗО эту сигарету можно было бы обменять на недельную добавку еды, но Оксана едва заметно покачала головой.
– Найдены три мужских трупа. Один – с рассеченной от уха до уха глоткой, двое других убиты выстрелами в голову. Такое поведение плохо вяжется со старшекурсницей, изучающей лингвистику в главном пермском вузе. Конечно, если не знать, что она – дочь спецназовского инструктора по ближнему бою. – Он сделал затяжку. – А ведь репутация у него, у старшего-то сержанта Бориса Воронцова, была ого-го. Впрочем, это его не спасло, когда он разругался с бандитами, на которых подхалтуривал. Ему пустили пулю в спину и оставили на улице подыхать как собаку. Едва ли это достойное завершение жизни заслуженного ветерана Грозного и Первомайского.
Мужчина достал из-под стола термос и два картонных стакана. Жидкость он разливал медленно, чтобы холодный воздух пропитался ароматом крепкого чая. Один из стаканов подтолкнул к ней.
– «Круг братьев». Одна из самых лютых и беспощадных криминальных группировок в России. – Он покачал головой. – О чем ты только думала, когда решила казнить их шестерок?
Она отвела взгляд, но лицо сохраняло надменный вид.
– Хорошо, что милиция нашла тебя раньше, чем братки, иначе мы бы тут с тобой не беседовали. – Он бросил окурок на пол и затушил его подошвой. – Но должен признать, справилась ты очень умело. Отец отлично тебя обучил.
Она снова посмотрела на него. Темноволосый, среднего роста, лет примерно сорока. Спокойный взгляд, даже отчасти доброжелательный, но не совсем.
– Но ты нарушила самое важное правило. Ты попалась.
Она сделала осторожный глоток. Потянулась через стол, взяла сигарету и закурила.
– Кто вы?
– Человек, с которым ты, Оксана Борисовна, можешь говорить безбоязненно. Но сначала будь добра, подтверди, что здесь все написано верно. – Он вынул из кармана пальто сложенные листы. – Когда тебе было семь, твоя мать-украинка умерла от рака щитовидки, который почти наверняка развился у нее из-за чернобыльской катастрофы, случившейся за двенадцать лет до того. Через три месяца после смерти матери твоего отца отправили в Чечню, и тебя поместили в отделение временного пребывания пермского детского дома имени Сахарова. За полтора года, которые ты там провела, преподаватели отметили твои исключительные способности к учебе. Но выявили и другое – ночное недержание и практически полный отказ от общения с другими детьми.
Она выдохнула – в холодном воздухе дым образовал длинную серую струйку – и кончиком языка коснулась рубца на верхней губе. Как и сам шрам, жест был едва заметен, но мужчина в пальто его уловил.
– Когда тебе было десять, отца вновь откомандировали, на этот раз в Дагестан. Ты вернулась в сахаровский детдом, где спустя три месяца тебя поймали на поджоге и перевели в психиатрическое отделение пермской городской больницы № 4. Несмотря на рекомендации лечащего врача, который диагностировал социопатическое расстройство личности, тебя вернули домой к отцу. На следующий год ты поступила в одну из средних школ Индустриального района – и там вновь заслужила похвалы за успехи в учебе, особенно за способности к языкам, и вновь выказала нежелание заводить дружбу и устанавливать иные контакты. Более того, в документах сказано, что ты участвовала в ряде инцидентов, связанных с насилием, или даже, как подозревают, сама их инициировала.
Но все-таки была у тебя привязанность, одна-единственная, – учительница французского, некто Леонова, – и тебя чрезвычайно взбудоражила новость о том, что поздно вечером на автобусной остановке Леонову жестоко изнасиловали. Предполагаемого насильника арестовали, но вскоре отпустили за недостатком улик. Через шесть недель его нашли в лесополосе у реки Мулянки, без сознания от шока и потери крови. Оказалось, что его кастрировали. Ножом. Врачам удалось спасти ему жизнь, но виновного не поймали. Тогда близилось твое семнадцатилетие.
Она втоптала свой окурок в пол.
– К чему вы клоните?
Он еле заметно улыбнулся.
– Еще можно вспомнить твою золотую медаль за стрельбу из пистолета на екатеринбургской универсиаде. Это было в первый год после школы.
Она пожала плечами, и он наклонился вперед.
– Только между нами. Эти трое в баре «Пони» – что ты почувствовала, когда убила их?
Она спокойно встретила его пристальный взгляд; выражение ее лица оставалось пустым.
– Ладно, давай гипотетически. Что бы ты почувствовала?
– В то время я почувствовала бы удовлетворение от хорошо выполненной работы. А сейчас… – Она снова пожала плечами. – Ничего.
– И за это самое «ничего» ты собираешься провести двадцать лет в Березниках или другом подобном месте?
– Вы завезли меня в такую даль, чтобы это сообщить?
– Истина, Оксана Борисовна, состоит в том, что для мира люди вроде тебя – проблема. Мужчины и женщины, которые, как и ты, родились без совести, не умеющими чувствовать вину. Вы лишь крошечная часть населения, но при этом без вас… – Он снова закурил и откинулся на спинку стула. – Без хищников, людей, способных вообразить невообразимое и действовать без страха и сомнений, мир бы остановился. Вы – эволюционная необходимость.
Последовало долгое молчание. Его слова подтверждали то, что она знала всегда, даже в самые тяжелые времена: она особенная, рождена для высокого полета. Она смотрела в окно на поджидающий «газик» и на топчущихся на снегу охранников. И кончик ее языка вновь коснулся верхней губы.
– И чего вы от меня хотите? – спросила она.
Константин, не скупясь на детали, принялся излагать, что ее ждет в будущем. Она слушала, и ее переполняло ощущение, будто вся ее прошлая жизнь была лишь прелюдией к этой минуте. Лицо Оксаны ни разу не дрогнуло, но охвативший ее трепет не уступал в остроте чувству голода.
Над Парижем начинает гаснуть дневной свет. Из ящика стола в своем кабинете Вилланель достает новый эппловский лэптоп и распаковывает его. Потом заходит в почтовый ящик на джимейле и открывает письмо, где в поле «Тема» стоит заголовок: «Джефф и Сара – фотки из отпуска». В письме два абзаца текста и с десяток фотографий, на которых какая-то пара изображена в разных туристических местах Каира и окрестностей.
«Всем привет!
Мы потрясно проводим время. Пирамиды – круть, Сара каталась на верблюде (см. фотки)! Прилетаем в воскресенье, посадка в 7:42, дома будем где-то к 9:45. До встречи, Джефф.
ПыСы. Кстати, новый адрес Сары – SMPrice88307@gmail.com».
Не обращая внимания на буквы и слова, Вилланель копирует цифры. Это одноразовый пароль к данным, вставленным в невинные с виду jpg-файлы. Она вспоминает слова одного индийца, разработчика систем: «Шифровка сообщений – это, конечно, хорошо, но даже если их никто никогда не сможет взломать, они все равно привлекают внимание. Гораздо лучше, чтобы о наличии таких сообщений вообще нельзя было догадаться».
Она принимается за фото. Разрешение великолепное, и объем данных в этих файлах весьма велик. Через десять минут Вилланель извлекает потайные фрагменты и собирает их в единый текст.
Второе письмо, озаглавленное «Мобильный Стива», еще короче – телефонный номер и шесть фото любительского футбольного матча. Вилланель повторяет предыдущую операцию, но на этот раз извлекает не текст, а серию фотопортретов. На всех изображен один и тот же человек. У него темные, почти черные глаза и жесткая линия рта. Вилланель разглядывает снимки. Она никогда не встречала этого человека, но в его лице есть что-то знакомое. Какая-то пустота. Вскоре она вспоминает, где уже видела этот взгляд. В зеркале. В собственных глазах. Текстовый документ называется «Сальваторе Греко».
Одна из уникальных способностей Вилланель, послужившая несомненным плюсом в глазах нынешних работодателей, – ее фотографическая память. В течение получаса она читает текст про Греко и, когда чтение завершено, помнит каждую страницу, словно держит ее перед собой. Это исчерпывающий портрет личности, собранный из полицейских документов, отчетов о слежке, судебных протоколов и сообщений информаторов. При всем этом портрет огорчительно краток. Хронология карьеры Греко. Психологический портрет из ФБР. Детали – в основном гипотетические, – касающиеся его семейных дел, личных привычек и сексуальных наклонностей. Список недвижимости, записанной на его имя. Все, что известно об обеспечении его безопасности.
Этот портрет рисует человека строгих вкусов, который питает патологическое отвращение к публичности и чрезвычайно искушен в навыках ее избегать – даже в эпоху массовых коммуникаций. Но в то же время его власть не в последнюю очередь основана на репутации. Свирепость Греко считается беспрецедентной даже в регионе, где пытки и убийства – рутинное дело. Всякий, кто осмелится встать у него на пути или поставить под сомнение его авторитет, будет ликвидирован, причем с показной жестокостью. Конкурентов расстреливают вместе с их семьями, а стукачей находят с перерезанной глоткой и торчащим из зияющей раны языком.
Вилланель переводит взгляд на город за окном. Слева – силуэт Эйфелевой башни на фоне вечернего неба. Справа – мрачная масса Монпарнасской башни. Вилланель размышляет о Греко. Сопоставляет изящество его личности с барочными кошмарами его действий и приказов. Есть ли способы использовать это противоречие в своих интересах?
Она перечитывает документы, выискивая в каждой строчке возможные пути проникновения. Главная резиденция Греко – имение в горной деревне неподалеку от Палермо – настоящая крепость. Там, под защитой верных и бдительных телохранителей, живет его семья. Его супруга Калоджера редко покидает территорию; дом его единственной дочери Валентины – в соседней деревне, она замужем за старшим сыном ближайшего помощника отца. Там говорят на своем диалекте и к чужакам с давних пор относятся враждебно. Тех, с кем желает встретиться Греко – членов дружественных кланов, потенциальных партнеров, портного, парикмахера, – приглашают в имение, где обыскивают и, если надо, разоружают. Когда Греко уезжает из дому, чтобы навестить любовницу в Палермо, его неизменно сопровождают вооруженный шофер и по меньшей мере двое телохранителей. У этих поездок, по всей видимости, нет четкого расписания.
Впрочем, один текст вызывает у Вилланель особый интерес. Это вырезка пятилетней давности из газеты «Коррьере делла Сера» – о происшествии в Риме, при котором едва не погиб один из ее штатных корреспондентов. Сам журналист по имени Бруно де Сантис сообщает: «Я выходил из ресторана в Трастевере, когда увидел, как на меня по встречной полосе мчится машина. Очнулся уже в больнице, чудом выжил».
Де Сантис недвусмысленно связывает покушение на свою жизнь с напечатанной в «Коррьере» месяцем ранее статьей о молодой сицилийской сопрано Франке Фарфалья. В статье он критикует Фарфалья за то, что та приняла денежную помощь на обучение в миланской академии при театре Ла Скала от Сальваторе Греко, «пресловутого босса организованной преступности».
Статья, конечно, смелая, если не сказать больше, но ее автор Вилланель не интересует. Куда больше волнует, откуда вдруг у Греко такая щедрость к Фарфалья – пусть даже он и может позволить себе сколько угодно таких жестов. Что это: любовь к опере, желание помочь талантливой местной девушке раскрыть свой потенциал или куда более приземленная страсть?