Будь моей

Глава 1

***

Утро впилось в Огасте колючим, пронизывающим холодом. Воздух густел от мороза, заставляя редких прохожих кутаться в пальто и торопливо смотреть под ноги. Для меня же это было идеальное время: никто не станет задавать лишних вопросов.

Я припарковался у очередного кирпичного дома неподалёку от Капитол‑парка и обошел машину. Багажник открылся с глухим щелчком, приняв в свое чрево утреннюю сырость. Оттуда я извлек большой черный мешок для строительного мусора – вместительный, непромокаемый, ничем не примечательный. Натянув бейсболку пониже, чтобы тень скрыла лицо, толкнул входную дверь и переступил порог.

Моя цель – квартира 13В на втором этаже, жилище Кейти Риверс. Дверь поддалась без звука: ключи я взял из ее сумочки. Внутри пахло кофе и ландышем. Так приторно по-женски, ненавижу. Войдя, я аккуратно поставил пакет на пол, развязал узлы и извлёк тело девушки. Едва теплое, гибкое тело Кейт легко заняло место на потрепанном вельветовом диване. Я придал ей естественную позу, будто она сидела в углу, уставившись в мерцающий черный экран телевизора.

Три часа. Ровно три часа до возвращения ее матери с ночной смены из «Мемориала». Я уже слышал, как захлебнется ее дыхание на пороге, как смолкнет на полуслове, как из горла вырвется не крик, а немой, животный стон. Ожидание этой дрожи в воздухе заставляло кровь петь в висках.

Я тщательно поправил прядь пепельных волос, уложив ее за ее безупречное ухо. Расстегнул одну пуговицу на клетчатой рубашке, потом застегнул – так лучше. Совершенная картина. Тихая, прекрасная и насквозь моя. Теперь навсегда моя.

Моя первая жертва. Но в кармане уже лежала записная книжка с аккуратным крестиком напротив следующего имени. Я чувствую, как растёт нетерпение. Игра только начинается.

***

– Энди! Энди, погоди! – окликнул меня знакомый голос.

Я обернулась, и улыбка сама собой потянула уголки губ вверх. Джеймс Такер. Мой напарник, мой друг и, кажется, единственный человек в Огасте, способный вынести мое упрямство. Один поток, одна академия, первый патруль с кислым кофе и дерзкими подозреваемыми. А теперь – оба детектива второго класса. В нашем участке это звание не просто бумажка: штат маленький, дел немного, а криминальная палитра Огасты сводится к скучным грабежам, бытовым разборкам и изнасилованиям после полуночи в районе пивных баров. Но мы с Джеймсом довели раскрываемость до абсурдных ста процентов. Ни одного висяка. Ни одного холодного дела.

Пока.

– Такер, если ты сейчас не прикусишь язык, я лично оформлю тебя в техперсонал, – сказала я, обнимая друга. – Всю неделю ты слоняешься по коридору, как призрак.

– А ты без меня от скуки на стене рисуешь протоколы, – парировал Джеймс, и в его глазах мелькнула знакомая искорка. – Нас с тобой, Энди, из одной глины вылепили. Мы просто повернуты на делах и неприятностях, поэтому всегда их ищем. А пока ищем – хоть друг друга подразним.

Он был прав. Его интуиция и мое упрямство, его общительность и моя дотошность. И это работало – работало слишком хорошо, чтобы не чувствовать подспудной тревоги. Закон больших чисел никто не отменял. И в тихом городе рано или поздно должно было случиться тихое, настоящее зло.

– Пойдешь со мной в бар? Выпьем пива и повеселимся? – спросил Джеймс и подмигнул.

– В бар? – я приподняла бровь, сдерживая улыбку. – Такер, твое представление о веселье заканчивается тем, что ты либо распеваешь гимн штата Мен под джаз-банд, либо затеваешь драку из-за футбольной статистики. А я сегодня не в настроении ни спасать тебя от басиста, ни самой спасаться от твоих пьяных поцелуев.

Я поправила ремень на бедре, ощущая привычную тяжесть кобуры.

– У меня вечер с Молли. Первый за… – голос на миг дернулся, но я взяла себя в ежовые рукавицы. – За долгое время. После того как родители… она согласилась посмотреть кино. Так что пиво откладывается. Но если вдруг случится что‑то стоящее – невыносимая скука не в счёт – знаешь, где меня найти.

Пять лет. Ровно пять лет, как мир рассыпался на осколки. Мне был двадцать один, и я только-только получила диплом полицейской академии, когда на нашу семью обрушилась тьма. Родителей убили во время обычного, казалось бы, ограбления лавки на окраине. И в тот же миг я, едва оперившаяся, унаследовала не квартиру и старые фотографии – я получила на свои хрупкие плечи пятнадцатилетнюю Молли. Груз ответственности, горя и тишины, который не снять, даже когда формальные рамки дела закрыты. Джеймс раскрыл то дело и посадил преступников – это было его первым громким успехом, стремительным взлетом карьеры. Но он лучше всех знал, что родителей мне это не вернет. Он закрыл дело в картотеке, но для нас с ним оно осталось вечным, незаживающим делом, ради которого мы стараемся дать справедливость всем и вся.

– Передавай ей привет! – Джеймс бросил это легко, но в его глазах я прочла то самое, давнее понимание. – Кстати, в прокате неподалёку у меня теперь вечная скидка. Недавно помог хозяину… отвадить назойливых гостей, – он сделал паузу, выбирая нейтральные слова для чего-то, что, я знала, пахло насилием и угрозами. Прежде чем я успела отказаться, он уже уверенно взял меня под локоть и повёл в сторону, к выходу со стоянки. – Пойдём, выберем вам что-нибудь. Комедию какую-нибудь дурацкую. Или ужастик, чтобы ей было за кого держаться.

Его слова лились легко и буднично, как будто он обсуждал список покупок, а не пытался на ощупь, вслепую, найти выключатель в комнате, где уже пять лет не горел свет. Таким был Джеймс. Он никогда не лез с разговорами о боли – он просто молча вставал рядом, чтобы зловонным запашком не дуло прямо на меня.

Я хотела сказать ему, что сегодня мне нужно побыть одной. Что тишина – это единственный язык, на котором я ещё могу разговаривать с собой. Но вместо этого я позволила ему вести меня под локоть, чувствуя сквозь ткань куртки тепло его пальцев. Потому что под всеми слоями усталости, злости и брони жило одно тихое, упрямое знание: он прав.

Молли нужна была не я – замороженная, сжатая в пружину, пахнущая потом участка и чужим горем. Она только вернулась в колею, нашла друзей и какого-то парня, про которого мне еще не рассказывает. Но я-то знаю, что она еще боится. Боится спать одна, так как ей снятся кошмары. Боится, что я не вернусь с очередного дела, поэтому пишет мне сто раз на дню. Боится, что все ее близкие люди могут внезапно умереть.

И если честно, если совсем честно – она была нужна и мне. Хоть на пару часов притвориться, что мир не сошёл с ума. Что родители просто в командировке. Что запах маминых волос всё ещё живёт в подушке на том диване, где мы сидели несколько недель и рыдали, осознавая, что теперь нам можно положиться лишь друг на друга.

Я взяла в руки потёртый пластиковый бокс с кассетой. Обложка выцвела, на углах – потёртости от множества чужих пальцев. "Блондинка в законе". Когда-то это был наш с мамой любимый фильм для пятничного вечера, когда она возвращалась с работы раньше обычного. Я помнила, как мы с ней смеялись над наивными сценами, а она гладила мои светлые волосы и говорила: "Смотри и запоминай, Энди. Умная блондинка всегда обведёт мужчину вокруг пальца. Это закон природы".

– Мама обожала эту глупость, – тихо сказала я, проводя пальцем по глянцевой плёнке обложки.

– Она была права, – Джеймс взял кассету из моих рук и понёс к кассе. – Это гениально. И вам с Молли нужно именно это.

Он был прав. И когда он протянул мне пакет с кассетой, наши пальцы ненадолго встретились. В его глазах не было привычной насмешливой искорки – только та самая, тяжёлая и тёплая, как шерстяное одеяло, серьёзность. И в этом простом жесте – в выборе этого конкретного фильма – было больше понимания, чем в часах разговоров с психологом.

– Спасибо, – сказала я тише, чем планировала.

– Не за что, – он коротко кивнул в сторону выхода. – Пошли, а не то Роджерс Крегг вздёрнет нас на крюк за опоздание с обеда.

Мы вошли в здание, и гул полицейского участка тут же накрыл нас волной: стук клавиш, приглушённые разговоры, звон чашек и необычайный аромат булочек. Всё как обычно. Слишком обычно.

– Ты в порядке? – он замедлил шаг, бросив на меня короткий взгляд.– Да, – я поспешно кивнула, пряча руки в карманы. – Просто… задумалась.

Он не стал настаивать. Знает: если я не готова говорить, давить бесполезно. Вместо этого кивнул в сторону кофейного автомата:

– Держишь курс на эспрессо? Я с тобой.

Я усмехнулась. Кофе – наш ритуал. Наш способ притвориться, что всё под контролем. Пока машина гудела, взбивая пену, я краем глаза заметила отражение в металлическом боку автомата. Мы стояли рядом – два человека, которые знают друг о друге слишком много и одновременно почти ничего. Его профиль был напряжён: линия челюсти, шрам у виска, взгляд, устремлённый куда‑то сквозь стекло. Последняя капля кофе капнула в стакан. Я взяла его, чувствуя, как тепло просачивается сквозь картон.

– Пошли, – сказала я, не глядя на него. – Роджерс не любит ждать.

Мы с Джеймсом обменялись быстрыми взглядами, когда из-за двери кабинета начальника донесся приглушенный, но яростный поток ругани. Не просто раздражение – в голосе Роджера Крегга сквозила та ледяная ярость, которая появлялась только тогда, когда городская тишь взрывалась чем-то по-настоящему чудовищным.

– Входите! – прогремело из-за двери в ответ на наш стук, больше похожий на приказ.

Кабинет был наполнен густым сизым дымом сигары и напряжением, которое можно было резать ножом. Крегг, краснолицый, стоял у окна, спиной к нам, но его плечи были неестественно напряжены.

– А вот и наша сладкая парочка, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос был низким, хриплым от сдерживаемой злости. – Знаете, я каждое утро молюсь, чтобы ваш талант к разгадыванию головоломок хоть немного уравновешивался умением заполнять отчеты по графику. Но нет. Зато, когда в городе воняет настоящей кровью, а не подзатыльниками пьяных хулиганов, я почему-то первым делом смотрю на вас двоих. Идиотизм.

– Сэр? – осторожно спросила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Злой Крегг – это всегда плохой знак.

Он наконец развернулся. Его взгляд, тяжелый и уставший, перешел с меня на Джеймса и обратно.

– Что случилось? – прорезал тишину Такер, его обычная насмешливость испарилась без следа.

– Случилось то, ради чего вас, собственно, и держат на зарплате, – отрезал Крегг, швыряя в нашу сторону тонкую папку. Она шлепнулась на край его стола. – Убийство 18-летней Кейти Риверс. Дом у Капитол-парка. Дело с самого начала воняет так, что проветривать будем год. И оно, – он ткнул толстым пальцем сначала в меня, потом в Джеймса, – ваше. Штат детективов, как вы знаете, сейчас состоит из вас, меня и вон того чахлого кактуса на подоконнике. Так что вперед, сияющие звезды детективной работы. И если хоть одна деталь уйдет от вас… я лично переведу ваши задницы на бумажную работу до пенсии. Вопросы есть?

Никаких вопросов не было. Было только тихое щемящее чувство в груди, знакомое с первой минуты в этом кабинете пять лет назад. Капитол-парк. Слишком близко к дому. Слишком тихо для обычного преступления.

– Никаких, сэр, – четко сказала я, забирая папку. Ее вес оказался неожиданно тяжелым.

– Тогда что вы тут стоите? – прошипел Крегг – Идите и сделайте так, чтобы мне не пришлось оправдываться перед мэром за то, что мои сотрудники не способны поднять свои ленивые задницы и разобраться с делом.

Мы вышли в коридор. Дверь за нами захлопнулась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба. Джеймс выдохнул, проводя рукой по лицу.

– Ну что, партнер, – сказал он без тени улыбки. – Похоже, наша статистика идет на проверку прочностью. И пахнет это дерьмом, а не пончиками.

У кирпичного фасада, ощетинившегося в морозном воздухе, уже кипела жизнь – неестественная, служебная. Синие мигалки отбрасывали на стены судорожные тени, а клубы пара изо ртов полицейских и жильцов смешивались в тревожное облако. Я скользнула взглядом по собравшейся толпе – испуганные лица, растерянные жесты. Показания. Их надо будет изучить потом, выловить в потоке слов ту самую, неуловимую нить, которую всегда оставляет преступник. Но сначала – эпицентр.

Лестница на второй этаж показалась бесконечно длинной. Каждая ступенька отдавалась в висках тяжелым, мерным стуком – отсчетом до чего-то, во что я еще не была готова войти. Дверь квартиры 13В была приоткрыта, затянута черно-желтой лентой. А перед ней, подобно суровому стражу, возвышался Энтони Уэм.

Он стоял в дверном проеме, загородив его собой, в белоснежном комбинезоне, похожем на хирургический халат. В руках – кисть и пульверизатор с нингидрином. Его движения были медленными, почти церемониальными, каждая деталь фиксировалась безжалостным глазом камеры на штативе. Казалось, сама смерть застыла в ожидании, пока этот педантичный жрец науки не завершит свой обряд.

– Энди, Джеймс, – кивнул он, не отрываясь от работы. Голос у него был низкий, монотонный, как гул холодильника. – Не спешите. Здесь… очень чисто. Слишком чисто. Я собрал два отпечатка у дверной ручки. Свежих. И ни одного – дальше прихожей. Как будто его здесь и не было. Только… результат.

Он отступил на полшага, дав нам узкую щель для взгляда. И этого было достаточно. Внутри пахло не кровью. Пахло тишиной и ландышами. Я встретилась взглядом с Джеймсом. В его глазах отразилось то же самое, что сжало и мою грудь ледяной рукой: это было не просто убийство. Это было послание. И мы только что получили приглашение его прочитать.

– Энтони, – голос мой прозвучал мягче, чем я чувствовала, попытка осторожно вернуть его из мира пыли и отпечатков в наш, полный ледяного ужаса. – Нам нужно внутрь. Хотя бы взглянуть. Для первичного профиля.

Он медленно обернулся, и за стёклами защитных очков его глаза были не просто сосредоточенными – они были отстранёнными, будто видели не комнату, а сложную, болезненную схему, начертанную прямо в воздухе. Он расстегнул одну из застёжек на комбинезоне, жест, полный нехарактерного для него нервного напряжения.

– Милая моя Энди, – произнёс он, с привычной нежностью ко мне. – У меня пока нет протоколов. Нет химических проб. Но я готов спорить на свою годовую зарплату и свидание с тобой в самом дорогом ресторане Огасты. Её убили не здесь.

Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в промёрзлом воздухе коридора.

– Здесь… её только оформили. Со вкусом. Со знанием дела. Как дорогую куклу в витрине. И тот, кто это сделал… он не торопился. Он наслаждался тишиной. – Энтони снял очки, и его уставший, пронзительный взгляд перешёл с меня на Джеймса и обратно. – Девочка будто спит. Это выглядит страшно.

Я задержалась на пороге, дав Уэму закончить его священнодействие с дверной ручкой. Когда он наконец кивнул, я перешагнула через ленту, и мир сузился до размеров этой неестественно тихой прихожей.

Воздух внутри был холодным, застоявшимся, но без привычного металлического запаха крови. Вместо него – приторная сладость ландышевого лосьона и пыли, взбаламученной чужими сапогами. Комната была… безупречной. Слишком безупречной. Подушки на диване лежали симметрично, журналы на столике аккуратной стопкой, ни пылинки на лакированной поверхности ТВ-тумбы. Это не было похоже на жизнь. Это было похоже на музейную реконструкцию жизни.

И в центре этой стерильной композиции – она.

Кейти Риверс сидела, опираясь спиной на подлокотник дивана. Она была одета в простые темные джинсы и клетчатую рубашку, застегнутую до самой верхней пуговицы. Ее светлые волосы были аккуратно откинуты за плечо, одна нога слегка согнута, будто она в любой момент собиралась встать и налить себе кофе. Голова была повернута к огромному черному экрану телевизора. Ни крови, ни следов борьбы, ни беспорядка. Только абсолютная, леденящая неподвижность. Это было не убийство. Это была постановка. И от этого мне было в тысячу раз страшнее.

Мой взгляд скользнул дальше, в арочный проем на крошечную кухню. Там, за столом из светлого дерева, сидела женщина. Сидела не двигаясь, обхватив ладонями белую фарфоровую кружку, в которой давно остыл чай. Ее спина была прямой, почти деревянной, а взгляд уставлен в одну точку на столешнице. Мать. Ее тишина была громче любого крика, гуще смога от мигалок под окном. Она была единственной живой, дышащей частью этого спектакля, и ее присутствие делало всю сцену невыносимо реальной.

– Мэм? – мой голос прозвучал тише, чем я планировала, почти шёпотом, нарушающим только механическое жужжание холодильника. – Меня зовут детектив Энди. Я хочу выразить соболезнования. Вы мама Кейт?

Женщина медленно подняла голову. Её глаза были не красными от слёз – они были пустыми, словно выжженными изнутри. Она смотрела на меня, но, казалось, не видела, её взгляд скользил сквозь меня, возвращаясь к тому, что осталось в гостиной.

– Она… не просыпается.

Голос женщины звучал так, будто слова выскребали из неё против воли – сухие, шершавые, лишённые слёз. Она смотрела на кружку в своих руках, но не видела её. Пальцы сжимали фарфор слишком сильно, костяшки побелели, будто она пыталась удержаться за единственную твёрдую вещь в мире, который только что превратился в зыбучий песок.

– Я звала её… – губы шевельнулись, почти беззвучно. – Звала, а она не просыпается. И сидит… сидит так странно.

Она подняла глаза, и я увидела в них непонимание – острое, детское, разрывающее. Не той женщины, что нашла мёртвую дочь, а той, что пришла будить её утром и наткнулась на что-то неправильное, чему нет названия.

– Кейт так никогда не сидит, – выдохнула она, и в голосе проступила первая живая нота – растерянность. Материнская, привычная, та, с которой замечают каждую мелочь. – Она вечно ноги под себя подожмёт, или развалится на диване, или головой в учебник уткнётся, пока шея не затечет. А тут… сидит ровно. Как чужая.

Голос дрогнул, сломался на полуслове, но слёзы не пришли. Шок сковал всё – лицо, плечи, даже воздух вокруг неё стал плотным, недвижимым.

– Я потрогала её руку… – она говорила тише, будто сама себе, будто пробовала слова на вкус и не могла проглотить их горечь. – Разбудить хотела. А она… холодная. И волосы…

Она замолчала, и в тишине было слышно, как гудит старый холодильник на кухне, как где-то внизу переговариваются полицейские. Женщина медленно, очень медленно поднесла свободную руку к лицу и провела пальцами по воздуху, будто приглаживая что-то невидимое.

– Лежат слишком ровно. Кейт ненавидела, когда они лезут в лицо, вечно откидывает их, за уши закладывает. Но она же никогда… никогда не приглаживает их вот так. Как кукла. Как будто кто-то уложил. Как будто…

Она не договорила. Не смогла.

Я опустилась на стул напротив неё – медленно, чтобы не спугнуть, не разрушить этот хрупкий шоковый кокон, в котором она ещё держалась. Пластмассовое сиденье было холодным, и этот холод пробирался сквозь джинсы, напоминая, что я здесь, в реальности, а не провалилась вместе с ней в ту черноту.

– Я понимаю, – сказала я тихо, и слова эти обожгли горло, потому что мы обе знали: это неправда. Никто не поймёт, если не пережил. А я пережила другое – похожее настолько, что от этого сходства хотелось выть. – То, что вы говорите… это очень важно. Это детали, которые не придумать. Которые помогут нам найти того, кто это сделал.

Я подалась чуть вперёд, ловя её взгляд, пытаясь пробиться сквозь пелену.

– Скажите… когда вы уходили на смену, всё было как обычно? Кейт была дома? Она что-то говорила? Может, делала что-то не так, как всегда?

Я ждала. В тишине кухни тикали часы – настенные, с кошачьим хвостом-маятником. Мать Кейт смотрела в кружку, и я видела, как она собирает себя по кусочкам, чтобы ответить. Потому что отвечать – это единственное, что она сейчас может сделать для дочери. И она будет говорить, даже если этот разговор окончательно разорвет ее сердце.

– Готовилась к экзамену. За столом в гостиной. В её наушниках играла эта… эта ужасная музыка. – Впервые в её голосе прорвалась слабая, живая нота – знакомое материнское раздражение, мгновенно растворённое в пустоте. – Я сказала ей… сказала «не засиживайся» и «прикрой окно, а то заболеешь». Она… махнула мне рукой. Так, не глядя.

Она замолчала, и в тишине кухни этот жест – этот последний, небрежный, живой жест дочери – повис, между нами, ранящий своей обыденностью.

– А когда вы вернулись… дверь была заперта? – спросил с порога Джеймс. Он не вошёл, оставаясь в тени, давая мне вести диалог, но его присутствие было ощутимой поддержкой.

– Да, я вернулась в 8 утра… Ключом открыла дверь… – её голос оборвался, потерявшись в гулкой пустоте комнаты.

– Спасибо за такую ценную информацию, мэм. Я свяжусь с вами, когда станет что-то известно. Вам есть у кого переночевать?

Пауза затянулась, стала физически плотной.

– Нет. Мы с дочкой… одни. Мама умерла, оставила квартиру… А теперь я… совсем одна.

Фраза ударила меня в солнечное сплетение, отозвавшись глухим эхом в моей собственной, давно зарубцевавшейся ране. На мгновение я увидела не её, а себя в ту первую, оглушительно тихую ночь в пустой квартире, с плачущей Молли на руках.

Я подавила спазм в горле, заставив себя оставаться в настоящем. Моя рука сама потянулась через стол, но я остановила её в сантиметре от её пальцев, сведённых судорогой на холодном фарфоре. Прикосновение могло разрушить этот хрупкий шоковый барьер, и тогда её накроет волна, с которой мы уже не справимся.

– Вам не нужно быть одной сегодня, – сказала я твёрже, чем чувствовала. – Мы найдем, куда вам пойти. Я лично прослежу за этим. – Я встретилась взглядом с Джеймсом в дверях. Он почти незаметно кивнул: понял. Организует социальную службу или соседку.

Я осторожно поднялась, чтобы не спугнуть её оцепенение. Моя тень легла на стол, и её глаза, казалось, на секунду сфокусировались на этом движении.

– Я оставлю вам свою карточку, – сказала я, кладя визитку на стол рядом с кружкой. – На обратной стороне мой личный номер. Позвоните в любое время, если вспомните что-то ещё. Даже если вам просто покажется, что это мелочь. Или… если просто станет невыносимо тихо.

Она не ответила. Её взгляд снова ушел внутрь, в тот мир, где её дочь только что махнула ей рукой, не отрываясь от учебников. Я тихо вышла на кухню, к Джеймсу. Он уже говорил по рации тихим, быстрым тоном, вызывая психолога и распоряжаясь о временном размещении.

– Всё чисто, – прошептал он – Слишком чисто. Ни следов, ни признаков проникновения. Как будто она сама впустила его. Или…

– Или он знал, где она живет, – закончила его мысль я, – Он явно знал жертву, так что надо проверить камеры и посмотреть, никто не преследовал ли девушку в последнее время? Также надо опросить ее друзей и знакомых, вдруг, они видели кого-то странного в ее окружении.

Слова Энтони Уэма вернулись ко мне: «Её убили не здесь. Здесь её только оформили».

– К тому же, он знал график матери, – так же тихо сказала я. – У него было время. Он не спешил. Он… обустраивался. Это не акт насилия, Джеймс. Это ритуал.

Джексон кивнул, его взгляд стал острым, сосредоточенным. Он уже доставал блокнот.

– Камеры вокруг парка в первую очередь. Потом – маршрут от университета до дома. Проверим всех, с кем она контактировала в последние недели. Соцсети, переписки. – Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону гостиной, где неподвижная фигура Кейт все еще «смотрела» в черный экран. – Ритуал… Это меняет всё. Такой не остановится на одной. Это послание, серийный почерк, или… одержимость. А может и все комбо разом.

Он был прав. Холодный камень в моей груди становился тяжелее. Я снова посмотрела на мать, застывшую за кухонным столом. Ее одиночество было зеркалом, в которое я боялась смотреть слишком долго.

– Он выбрал ее не случайно, – прошептала я, больше для себя. – Молодая женщина, живет с матерью… Что же его привлекло? Нужно дождаться отчетов криминалистов и судмедэксперта.

В этот момент Энтони Уэм появился в дверях, снимая перчатки. Его лицо было бледным.

– Энди, Джеймс. Взгляните на это, – он протянул планшет. На экране был увеличенный снимок шеи Кейт, сделанный в особом спектре. Под линией ворота рубашки, почти невидимая невооруженным глазом, проступала тонкая, идеально ровная полоса – слабый след от давления. – Лигатура. Но не обычная. След слишком ровный и узкий. Специальный ремешок, или… что-то вроде гитарной струны. Смерть наступила от асфиксии, но без характерных кровоизлияний в глазах. Это было сделано… профессионально. И аккуратно.

Он переключил изображение. Следующий снимок показывал аккуратную складку на рубашке у запястья.

– И вот это. Микроскопические частицы. Похоже на грунтовку для дерева или строительную пыль. Не отсюда. Я почти уверен, он принес их с собой. На одежде, на подошвах.