Будь моей

– Хирург, – произнёс он хрипло, не как вопрос, а как приговор. – Вы говорите, что этот… этот сукин сын вырезал у девушки сердце. Пока она была жива. И это сделал кто-то, кто знает, как это делать. Кто-то с руками и знаниями врача.

– Да, сэр, – чётко ответила я, стоя по стойке «смирно», хотя ноги подкашивались. – Все улики указывают на высочайший профессионализм. Инструмент, препараты, чистота исполнения. Это не импульс. Это спланированная, выверенная демонстрация навыков. И власти.

Крегг откинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело. Он провёл толстой ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него изображение, которое нарисовал отчёт.

– «Мемориал», – пробормотал он. – Вы считаете, он оттуда?

– Мы считаем, что у него есть доступ к больнице, её графикам, возможно, к персоналу или материалам, – вмешался Джеймс. Его голос был ровным, деловым. – Мать Кейти работала там. Он знал её расписание до минуты. Это не совпадение.

Крегг несколько секунд молча смотрел в окно, где медленно падал мелкий, колючий снег. Казалось, он взвешивал не наши доводы, а масштаб надвигающегося кошмара.

– Хорошо, – наконец выдохнул он, поворачиваясь к нам. В его взгляде снова появилась знакомая, жёсткая решимость, но теперь она была направлена не на нас, а на ту тень, что стояла за нашими спинами. – У вас есть карт-бланш. Любые запросы, любой доступ. Напрягите всех, кого нужно. Но, – он ткнул в нас пальцем, и в его глазах вспыхнул последний огонёк привычной угрозы, – если вы начнёте сеять панику в больнице, если хоть одна утечка в прессу выйдет от вас… я лично спущу вас в канализацию и залью бетоном. Понятно?

– Понятно, сэр, – мы ответили почти хором.

– И насчёт прессы… – он нахмурился, перебирая бумаги. – Ваша идея с мемориалом и интервью с матерью… она дерзкая. Опасная. Но, чёрт побери, если этот ублюдок действительно такой нарцисс, как вы говорите… это может быть единственный способ вывести его из тени. Одобряю. Но сценарий – через меня. Ни слова больше, чем нужно.

Мы кивнули. Это была победа. Неожиданная и хрупкая.

– Тогда что вы тут стоите? – голос Крегга снова приобрёл знакомый металлический оттенок. – В «Мемориал». Сейчас. И найдите мне этого ангела смерти в белом халате, пока он не решил, что его следующая операция нуждается в более… публичной аудитории.

Мы вышли, оставив его одного с отчётом и сигарным дымом. Дверь закрылась, отсекая тот мир, где убийство было уже фактом, и выпуская нас в мир, где оно ещё продолжалось.

– Поехали, – сказал Джеймс, и в его голосе звучала не усталость, а собранная, холодная энергия. – Пора навестить наших ангелов-хранителей.

Дорога до «Мемориала» заняла двадцать минут. Двадцать минут, за которые я прокручивала в голове все возможности, все образы. Хирург с пустыми глазами. Медбрат с художественным образованием. Санитар, который слишком много знает. Кто-то, кто прошёл через систему, но вышел из неё сломленным, пустым местом, которое теперь нужно заполнять чужими сердцами.

Больница возвышалась над районом массивным, безликим зданием из стекла и бетона. Цитадель жизни, ставшая невольным соучастником смерти. Мы вошли через служебный вход, куда нас уже ждала немолодая, строгая женщина в белом халате – доктор Элейн Рид, начальник медперсонала и наш контакт по договорённости с Креггом.

– Детективы, – кивнула она, не улыбаясь. Её взгляд был острым, оценивающим. – Проходите. У нас ровно час до планерки. Я покажу вам журналы, графики, познакомлю с теми, кто работал в смену с миссис Риверс. Но, – она сделала паузу, глядя на нас прямо, – мои люди напуганы и так. Газеты уже шепчутся об «убийстве у Капитол-парка». Если они почуют, что вы ищете среди них… последствия будут. Для работы. Для пациентов.

– Мы понимаем, доктор Рид, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и убедительно. – Мы здесь не для обвинений. Мы ищем информацию. Любую странность в поведении, любой интерес к миссис Риверс или её семье. Возможно, кто-то задавал лишние вопросы. Или, наоборот, слишком интересовался её графиком.

Рид изучающе посмотрела на меня, затем на Джеймса, и, кажется, что-то решила.

– Хорошо. Идёмте.

Она повела нас по длинным, ярко освещённым коридорам, пахнущим антисептиком и тревогой. Мир «Мемориала» жил своей, ускоренной жизнью: мимо нас проносились каталками, перешёптывались медсёстры, звенели телефоны. Здесь боролись за жизнь каждый день. И где-то здесь, среди этих белых халатов и решительных лиц, мог прятаться тот, кто жизнь забирал, превращая в извращённое искусство.

В небольшом кабинете администратора нам предоставили доступ к электронным журналам смен за последний месяц. Джеймс сел за компьютер, его пальцы уже летали по клавиатуре, выуживая пересечения графиков. Я же взяла распечатанные списки персонала, которые Рид принесла, и принялась вглядываться в фамилии, ища что-то – что угодно, – что могло бы щёлкнуть в сознании.

– Вот, – через пятнадцать минут тихо сказал Джеймс. – За три дня до убийства. Вечерняя смена. Миссис Риверс отметилась уходом в шесть утра. Рядом с её записью в электронном журнале… вход в систему в 5:47. Учётная запись технического администратора – «Сервис-Мед». Для проверки оборудования. Никто не обратил бы внимания.

– Кто имеет доступ к этой учётке? – спросила я у Рида, которая стояла у окна, наблюдая за нами.

– Десятки людей, – ответила она, хмурясь. – Инженеры, техники, иногда санитары для отметки о уборке. Запись не персонализирована. Это дыра в безопасности, о которой мы знаем, но… бюджет.

– Можно отследить, с какого терминала был вход? – не отрываясь от экрана, спросил Джеймс.

– Можно, – кивнула Рид. – Но это займёт время. Нужен запрос в IT-отдел.

– Сделайте это, пожалуйста, – попросила я, чувствуя, как в груди загорается первый, слабый огонёк – зацепка. – А сейчас нам нужно поговорить с теми, кто был в ту смену. Особенно с теми, кто работал в отделении, где была миссис Риверс.

Рид, вздохнув, повела нас дальше – в отделение постоперационного ухода, тихое, полутемное место, где воздух был густ от запахов лекарств и тишины. Она собрала пятерых человек – трёх медсестёр и двух санитаров, тех, кто пересекался с миссис Риверс в её последнюю рабочую ночь. Их лица были усталыми, настороженными. Они знали, зачем мы здесь. Страх витал в воздухе, почти осязаемый. Мы задавали осторожные вопросы. Видели ли они, чтобы кто-то лишний интересовался миссис Риверс? Слышали ли разговоры о её дочери? Замечали ли кого-то постороннего в отделении в неурочное время? Головы качались. Взгляды опускались. Нет, нет, нет. Всё как обычно. Тяжёлая работа, усталость, никаких странностей.

И тогда одна из медсестёр, пожилая женщина с усталыми, добрыми глазами, вдруг сказала, глядя куда-то мимо нас:

– Странно… помню, в ту ночь… ближе к утру, когда мы уже сводили отчёты, заходил доктор Эмерсон. Спрашивал о наличии определённых препаратов – мидазолама. Говорил, хочет уточнить дозировки. Мы тогда удивились – он же кардиохирург, зачем ему седативы? Но он… он всегда такой, замкнутый. Мы не стали придавать значения.

Воздух в комнате изменился. Он стал гуще, острее.

– Доктор Эмерсон? – уточнил Джеймс, и его голос был спокоен, но я видела, как напряглись его пальцы, сжимая блокнот.

– Логан Эмерсон, – кивнула медсестра. – Он работает здесь уже лет восемь. Блестящий хирург. Но… странный. Никогда не участвует в общих собраниях. Говорят, у него дома целая галерея картин. Пишет сам. Мрачные такие, все в синих тонах…

Я встретилась взглядом с Джеймсом. В его глазах горело то же самое, что сжало и моё сердце в ледяной тиски.

Синий. Ультрамарин.

– Где мы можем найти доктора Эмерсона? – спросила я, и мой голос прозвучал ровно, слишком ровно для того шторма, что бушевал внутри.

Доктор Рид медленно сняла очки и протерла их краем халата, выигрывая время. Её лицо стало не просто каменным – оно выглядело, как дверь сейфа, которую пытаются вскрыть грубой силой.

– Сейчас он, по расписанию, должен готовиться к плановой кардиоторакальной операции в хирургическом крыле, – произнесла она, тщательно выговаривая каждое слово. – Через сорок минут. Но, детективы… Логан Эмерсон – не просто один из лучших. Он – живая легенда этого госпиталя. Его руки застрахованы на сумму, которая превышает годовой бюджет нашего отделения. Вы не можете просто… ворваться туда с вопросами. Это не какой-то санитар.

– Мы можем, – перебил её Джеймс, уже вставая. В его движении была не грубая сила, а непоколебимая тяжесть, как у ледокола. – И мы будем. Мы не станем «врываться». Мы вежливо постучим. А потом зададим вопросы. И он ответит. Потому что иначе, – Джеймс посмотрел прямо в глаза Риду, – иначе мы вернёмся с ордером, командой в бронежилетах и таким скандалом, что ваша «легенда» разлетится в прах ещё до суда. Сейчас всё зависит от того, насколько тихо мы это сделаем. Ваш выбор, доктор.

Рид замерла, её взгляд метнулся от Джеймса ко мне. Она искала слабину, сочувствие, но нашла лишь отражение той же стальной решимости. Она тяжело вздохнула, звук вышел сдавленным, будто её душили.

– Хирургический блок, третий этаж, предоперационная №4. Но ради всего святого… если вы сорвёте ему операцию, пациент… вы…

– Пациент будет в полной безопасности, – мягко, но твёрдо сказала я. – Наша цель – разговор, а не хаос. Проводите нас туда, пожалуйста. Без лишнего внимания.

Мы вышли из кабинета, оставив за спиной не просто гулкое молчание, а ощущение подвешенного над пропастью моста. Коридор больницы, яркий и стерильный, вдруг изогнулся в бесконечный туннель, уводящий в самое сердце цитадели. Каждый звук – гул аппаратуры, шаги, приглушенный голос из динамика – отдавался в висках нарастающим гулом.

Предоперационная №4 оказалась небольшим, ослепительно белым кабинетом, залитым холодным светом. Он стоял спиной к нам, у раковины, тщательно вымывая руки длинными, методичными движениями. Процедура выглядела как ритуал. На нем был белоснежный хирургический халат, под которым угадывался строгий костюм. Его фигура была подтянутой, почти аскетичной.

– Доктор Эмерсон? – сказала я, и мой голос, несмотря на все усилия, слегка дрогнул, нарушив гулкую тишину комнаты.

Он не обернулся сразу. Закончил мыть руки, взял стерильное полотенце и, аккуратно промокая кожу, медленно повернулся.

Логан Эмерсон. На вид ему было лет сорок. Лицо – аристократически худое, с высокими скулами и прохладными, светло-серыми глазами, цветом зимнего неба перед снегопадом. Взгляд был на удивление спокойным, даже отстраненным. Ни тени удивления или беспокойства.

– Да, – произнес он. Голос был низким, бархатистым, идеально отлаженным, без единой лишней интонации. – Я – Эмерсон. А вы, если не ошибаюсь, детективы. Мне сообщили о вашем визите. Чем могу быть полезен? У меня, – он бегло взглянул на крупные часы на стене, – двадцать семь минут до начала операции.

Он не предложил нам сесть. Не улыбнулся. Он просто стоял, ожидая, как компьютер, ожидающий ввода данных. Его спокойствие было неестественным. Оно не было наигранным – оно было глубинным, ледяным и абсолютным. В нём читалась уверенность человека, чей мир состоит из точных разрезов, контролируемых переменных и предсказуемых исходов.

– Мы расследуем смерть Кейти Риверс, – начала я, наблюдая за малейшей реакцией. – Её мать работает здесь. В ночь убийства кто-то интересовался наличием мидазолама. Вам это что-нибудь говорит?

Эмерсон едва заметно наклонил голову, словно анализируя клинический случай. – Мидазолам. Быстродействующий бензодиазепин. Используется для премедикации. Интерес к нему мог проявить любой сотрудник с доступом к журналу препаратов. В том числе и я. – Его тон был бесстрастным, как диктовка. – Но я в ту ночь не дежурил, я пришел к утру на смену. Мои действия легко проверить по журналам доступа к наркотическим шкафам и камерам наблюдения. Уверен, вы это уже сделали или сделаете.

Его ответ был слишком гладким, слишком правильным. Он не защищался. Он констатировал. Это сбивало с толку.

– Вам знакомо имя Кейти Риверс? – вклинился Джеймс, его голос звучал жёстче моего.

– Нет. Я не знакомлюсь с семьями коллег, если это не необходимо. Моя работа – здесь, в операционной. Всё остальное – шум.

– Вы художник, доктор? – спросила я внезапно, следуя интуиции. – Нам сказали, вы пишете картины. Используете ультрамарин?

Впервые в его ледяных глазах мелькнуло нечто – не тревога, а… лёгкое, холодное раздражение. Как у учёного, которого отвлекают от формулы разговорами о погоде.

– Я рисую для концентрации. Ультрамарин – устойчивый пигмент. Его предпочитают многие. Это всё, что я могу сказать по этому поводу. А теперь, – он снова взглянул на часы, – у меня восемнадцать минут. Если у вас есть конкретные обвинения, изложите их. Если нет – мне нужно готовиться к спасению человеческой жизни, что, как мне кажется, всё ещё важнее ваших намёков.

Он был непробиваем. Как скала. И в этом была своя правда – в его уверенности не было паники виновного. Была лишь высокомерная уверенность небожителя, которого беспокоят мухи. Эмерсон медленно выдохнул, и этот звук был полон такого ледяного презрения, что по коже побежали мурашки.

– Детективы, – произнёс он с убийственной вежливостью. – Если вы ищете маньяка с палитрой, то вы не только оскорбляете меня, но и демонстрируете вопиющую профессиональную некомпетентность. Мои картины – абстракции. Они о свете и структуре, а не о «настроении». Теперь, – его голос стал острее, – я предлагаю вам покинуть мою предоперационную. Или я вызову охрану и вашего начальника, капитана Крегга, которому, уверен, будет интересно узнать, как его лучшие детективы пытаются сорвать операцию на сердце его друга, чтобы поговорить о живописи.

Он был прав. У нас не было ничего, кроме подозрений и странных совпадений. Давившее ощущение «пустоты» и холодного расчёта было, но это не улика.

Внезапно в дверь постучали. Вошла молодая, нервная медсестра, бросившая на нас испуганный взгляд.

– Доктор Эмерсон, всё готово. Пациента вводят… – она замолкла, увидев наши лица.

– Спасибо, – отрезал Эмерсон, не сводя с нас ледяного взгляда. – Детективы как раз уходят. Не правда ли?

Мы стояли, проиграв этот раунд. Его броня была безупречной. Но что-то всё равно не сходилось. Его холодность была слишком… клинической. Слишком чистой для хаоса, который оставил после себя убийца. Или недостаточно глубокой для той бездны, что мы искали.

– Мы ещё вернёмся, доктор, – тихо сказала я, встречая его взгляд. – С другими вопросами.

– Не сомневаюсь, – ответил он, уже поворачиваясь к раковине, чтобы снова вымыть руки, будто стряхнув с себя наше присутствие как пыль. – Запишитесь через регистратуру. Но проверьте расписание. Моё время стоит дорого.

Мы вышли в коридор, и дверь закрылась за нами с мягким щелчком. Тишина операционного блока вдруг оглушила.

– Чёрт, – выдохнул Джеймс, проводя рукой по лицу. – Это не он.

– Не знаю, – пробормотала я, глядя на закрытую дверь. – Это не он в том смысле, в каком мы думали. Но он что-то скрывает. Что-то своё. Его холодность… она не от пустоты. Она от… расчёта. Иного рода.

И тогда я вспомнила о мидазоламе. О доступе. О его безупречной, дорогостоящей репутации, которая была идеальным прикрытием. Не для художественных убийств. А для чего-то более приземлённого и столь же прибыльного. Для бизнеса.

– Джеймс, – сказала я, уже отходя от двери. – Нам нужно проверить не его картины. Нам нужно проверить его счета, его расходы, его связи. Кто платит за его «дорогое время»? И что он продаёт в обмен?

Возможно, мы искали дьявола, а нашли всего лишь очень расчётливого, холодного торговца. Но в этом городе, как я уже начинала понимать, одно часто пряталось за другим. И настоящее зло любило, когда все смотрят не туда.