Будь моей
В моей голове щёлкнуло. Помещение. Не квартира. Другое место. Где он готовился. Где творил.
– Нить, – напомнила я. – Мононить. Что по ней?
Уэм поправил очки и переключил изображение на экране компьютера. Увеличенная в тысячи раз структура волокна напоминала гладкую, безжизненную змею.
– Высокомолекулярный полиэтилен. Марка, которую используют не только в хирургии. Её применяют в изготовлении высокопрочных тросов, бронежилетов, парусов для яхт. И… – он сделал паузу для драматизма, которым, казалось, даже сам наслаждался, – в таксидермии. Для невидимого крепления.
Таксидермия. Изготовление чучел. Сохранение позы. Идеальная неподвижность. Тишина в лаборатории стала звонкой. Джеймс медленно опустил блокнот.
– Таксидермист. Художник. Хирург. Перфекционист, – перечислил он, и каждое слово падало, как камень. – Как много регалий для одного человека. Что же будет дальше?
И тогда ко мне вернулось ощущение, которое я испытала в квартире Кейти. Это была не просто сцена. Это была витрина. Он не просто оставил её сидеть. Он выставил её. Как в музее. Как в своей личной, извращённой коллекции.
Мой взгляд упал на списки персонала из «Мемориала», лежащие на краю стола. Среди санитаров, уборщиков, техников… мог ли там быть человек с такой специализацией? Таксидермист, работающий в больнице? Маловероятно. Но… Работник морга? Лаборант гистологического отделения? Все не то и все не те. Мы явно ищем не там.
– Энтони, – сказала я, чувствуя, как адреналин снова начинает жечь в жилах. – Нам нужно сузить круг. Человек с доступом в больницу, со знаниями в анатомии, с художественными навыками и… с местом, где можно работать. Мастерской. Гаражом. Кладовой. Где пахнет грунтовкой, краской и смертью.
Уэм кивнул, и в его глазах вспыхнуло понимание.
– Проверю базы по химпродажам специфических материалов. Может, он закупался легально. Или не очень, у меня есть разные каналы и связи.
Мы вышли из лаборатории, оставив его копаться в цифровых джунглях. В коридоре было пусто и тихо. Джеймс посмотрел на меня.
– Куда теперь?
Я остановилась, и это внезапное отсутствие движения, кажется, удивило его больше, чем если бы я рванула бегом. По спине разлилась тяжесть – не физическая, а та, что копится за недели бессонных ночей и дней, прожитых на чистом адреналине.
– В офис, – сказала я, и мой голос прозвучал непривычно плоско. – Напишем отчёт для Крегга. Проверим, не пришли ли данные по доступу к «Сервис-Мед» от IT-отдела больницы. Если нет… – я вздохнула, глядя в бесконечность гулкого коридора, – то по домам. Выспаться. Хотя бы на пару часов.
Джеймс замер, изучая моё лицо.
– Серьёзно? Спать? Пока он… – он не договорил, но мы оба знали, о ком речь.
– Пока он готовится к следующему шедевру? Да. – Я тёрла виски, пытаясь разогнать начинающуюся головную боль. – Крегг отстранил нас от публичной части. Уэм копает улики. Больница проверяет свои системы. Мы… – я показала на него и на себя пустым жестом, – мы сидим и ждём, когда на стол упадёт очередная папка с фактами. Как обычные полицейские. Не гении сыска, не охотники на маньяков. Бюрократы.
В этом была горькая ирония. Мы, всегда рвавшие вперёд, ломавшие правила, чтобы докопаться до истины, теперь были вынуждены ждать. Как новички. Как будто кто-то намеренно поставил нас на паузу. Джеймс ничего не сказал. Просто кивнул и пошёл рядом со мной к нашему общему кабинету – тесной комнатке, заваленной папками и пустыми стаканчиками от кофе.
Три часа. Три часа мы сидели и делали то, что ненавидели больше всего: систематизировали, сводили в таблицы, писали сухой, безличный отчёт. Свет за окном медленно угасал, сменяясь синими сумерками. Я проверяла почту каждые пятнадцать минут. Ничего от IT «Мемориала». Ничего от Крегга. Тишина.
– Энди, вам просили передать доставку, – сказал проходящий мимо полицейский и поставил коробку на стол.
Коробка была небольшой, картонной, ничем не примечательной, если не считать аккуратной упаковки в коричневую бумагу. Полицейский, что принёс её, уже скрылся за дверью, его шаги затихли в коридорном гуле.
– Ты что-то заказала? – поинтересовался Джеймс.
Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. Я качнула головой, отрицая. Нет. Ничего. Никогда.
Серый скотч с неприятным шелестом поддался под лезвием моего рабочего ножа. Картонная створка приподнялась. И сначала был только запах. Резкий, химически-сладковатый, перебивающий запах формалина, которым пахло от контейнера внутри.
И тогда я увидела.
Оно лежало на стерильной абсорбирующей подложке, в прозрачном пластиковом контейнере. Мышца. Орган. Человеческое сердце. Бледно-серое, с аккуратными, уже затянувшимися хирургическими разрезами в местах отсечения сосудов. Безупречно извлечённое. Безупречно сохранённое.
Воздух вырвался из моих лёгких тихим свистом. Я отшатнулась от стола, стул с грохотом упал на пол. По участку прокатилась волна внезапной тишины, обрывающая разговоры, стук клавиш.
– Господи, – прошептал Джеймс. Не как ругательство. Как молитву. Он уже был рядом, его тело щитом встало между мной и коробкой, его рука легла на мою, сжимающую край стола так, что костяшки побелели. – Не трогай. Ничего не трогай.
Но я уже не могла оторвать взгляда. Это было сердце Кейти. Должно было быть ее сердцем. И записка:
«Маленькая валентинка для моего любимого детектива»
В горле встал ком, горячий и колючий. Маленькая валентинка. Эти слова, написанные тем же чётким, бездушным почерком, что и первое письмо, ударили сильнее, чем вид органа. Это была не просто насмешка. Это было… фамильярно. Лично. Как будто между нами существовала какая-то извращённая связь.
– Это её, – прошептала я, и это был не вопрос. Сердце Кейти. Его первый трофей. Он не просто сохранил его. Он преподнёс его мне, как подарок. Как доказательство своей власти – над ней, над её телом, над расследованием. Надо мной.
Джеймс не спорил. Его лицо было пепельным. Он всё ещё прикрывал меня от взглядов сбежавшихся коллег, но его глаза были прикованы к записке.
– Уэма и Саммерс! Сюда, сейчас же! – его крик сорвался на октаву выше. По коридору застучали быстрые шаги. – И вызовите Крегга! И перекройте все выходы! Никто не уходит!
Глава 5
***
Энди, тебя обрадовала новая улика? Не люблю, когда мой детектив грустит. Ты получила мою валентинку – трогательный знак внимания, не правда ли? Но я вижу, ты всё ещё не поняла правила. Это не улика. Это приглашение.
Ты ищешь хирурга. Ищешь художника. Ищешь таксидермиста. А я ведь всё проще. Я – тот, кто берёт хрупкое, живое, трепещущее – и делает его вечным. Безупречным. Как картина, которая не выцветет. Как сердце, которое не перестанет бить в памяти.
Ты спрашиваешь, зачем я забрал её сердце? Не забрал. Я его освободил. Оно больше не будет страдать. Не будет любить. Не будет чувствовать боли, когда мать плачет в пустой квартире. Я сделал его совершенным. Как и её.
А теперь, Энди, твоя очередь. Ты хочешь найти меня? Хочешь понять? Тогда начни не с того, как я это сделал. Начни с того, почему именно она. Почему Кейти? Почему не другая? Что в её жизни, в её тихой, скромной истории заставило меня выбрать её как первый холст?
Подсказка: это не случайность. Ничего в этом мире не бывает случайным. Даже твоё появление в моей игре.
Жду твоего хода.
Не заставляй меня скучать.
***
В участке воцарилась гробовая тишина. Не та, что бывает перед бурей, а после неё – густая, прилипчивая, как смола. Воздух застыл, прошитый одним лишь звуком – моим собственным сердцебиением, глухим и учащённым, будто пытающимся вырваться из клетки. Все замерли, уставившись на открытую коробку. Даже Крегг, ворвавшийся в кабинет с лицом, напоминающим раскалённый металл, на секунду остолбенел. Его взгляд – тяжёлый, лишённый привычной ярости, – перебегал с моего бледного лица на пластиковый контейнер, на записку в моих руках, потом снова на меня. В его глазах читалось нечто большее, чем гнев. Читалось понимание. Тот самый ледяной ужас, который я чувствовала сама: игра только что перешла на новый, невыносимо личный уровень.
– Всем посторонним – на выход! – его рёв, казалось, не просто вернул всех к действительности, а взорвал это оцепенение. Он не кричал от злости. Он метал молнии. – Уэм! Огради периметр и собери все отпечатки пальцев, все волоски и сравни с сотрудниками, ищи то, что выбивается из базы! Доктор Саммерс – изучите улику и сравните, сердце ли нашей жертвы или от кого-то другого! Такер, вызовите следственную группу. И никому ни слова! Ни в прессу, ни в коридор, ни богу под рубаху!
Я медленно, будто сквозь сопротивление воды, подняла голову и встретилась взглядом с Джеймсом. Он уже стоял рядом, его плечо почти касалось моего – твёрдое, знакомое прикрытие. В его глазах не было вопроса «что делать?». Там горел тот же холодный огонь, что разгорался и во мне. Мы оба прочли между строк. Убийца не просто бросил вызов. Он назначил следующую встречу. Жаль, что адрес он нам не выслал.
– Энди, послушай. – Голос Джеймса прозвучал непривычно приглушенно, только для меня. Он сделал паузу, подбирая слова. – Возможно, это прозвучит безумно, но эта мысль не покидает меня с того момента, когда я увидел тело. Тебе не кажется, что он выбрал жертву не только для демонстрации своего мастерства, но и потому, что она похожа на тебя? Я же помню тебя еще того же возраста, как и эта девушка, вы очень похожи.
Слова повисли в липкой тишине кабинета, пробив шум суеты вокруг. Они не прозвучали как вопрос. Это была констатация, от которой похолодели кончики пальцев. Я почувствовала, как что-то внутри резко и болезненно сжалось, будто нащупали старый, плохо заживший перелом.
Мой взгляд машинально скользнул к экрану, к фотографии Кейти в её профиле. Светлые волосы, собранные в небрежный хвост, прямой взгляд, легкие веснушки у переносицы… Я никогда не задумывалась. Но сейчас, под призмой этих слов, сходство, сначала размытое, начало проступать с пугающей чёткостью. Не близнецы, нет. Но общее впечатление. Овал лица. Посадка глаз. Даже возраст – мне было немногим больше, когда мир рухнул.
Это выворачивало меня наизнанку. Его интерес ко мне, эти письма, эта игра – это не было случайностью или вызовом удачливому детективу. Это было изначально. Возможно, с самого начала. Возможно, с того момента, когда дело моих родителей попало в сводки. Холод пробежал по спине, уже не от страха, а от осознания: я была не охотником в этой игре. Я была одной из фигур на его доске. Может, даже главной.
– Чёрт, – тихо выругался Джеймс, видя, как мое лицо теряет последние краски. – Прости. Мне нужно было высказать это. Но если это правда… Тогда Молли…
Он не договорил. Договорить было не нужно. Если его интерес был ко мне, то всё, что мне дорого, становилось уязвимым. Моя работа, моя история, моя сестра. Я резко выпрямилась, оттолкнув от себя и стол, и накатившую волну парализующего ужаса.
– Значит, тактика верна, – сказала я, заставляя мозг работать, анализировать, а не паниковать. – Он ведёт диалог. Со мной. Его ритуал, его «искусство» – это послание, которое я должна расшифровать. Кейти была… черновиком. Прототипом. – От этой мысли стало физически тошно, но я продолжила, цепляясь за логику, как за спасательный круг, – Нужно установить защиту для Молли. Жёсткую, немедленную и неочевидную.
Я повернулась к Джеймсу, ловя его взгляд.
– Я попрошу её пожить у кого-то из подруг или… её парня. Она как раз хотела меня с ним познакомить сегодня вечером. Он живёт в новом комплексе на окраине, с консьержем и камерами. На время, пока мы не…
Джеймс какое-то время молча смотрел на меня, его лицо было сосредоточенным. Видно было, как он взвешивает варианты.
– Ладно, – наконец сказал он. – Это может сработать. Новое место, новый человек в её жизни – у него, возможно, меньше шансов быть в поле зрения. Но только при одном условии.
– Каком? – спросила я, уже чувствуя подвох.
– Я остаюсь с тобой. У тебя. На диване, на полу, неважно. – Его взгляд не дрогнул. – Энди, он прислал тебе сердце. Он явно обозначил тебя как участника. Оставлять тебя одну сейчас – всё равно что оставлять мишень на стрельбище без прикрытия. Я не буду этого делать.
Я хотела возразить. Сказать, что справлюсь сама, что у меня есть оружие и тревожная кнопка. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Мысль вернуться одной в пустую квартиру, зная, что он где-то там, наблюдает, играет… От одной этой мысли по спине пробежали мурашки.
– Ты же ненавидишь мой диван, – слабо попыталась я парировать, но это звучало как капитуляция.
– Ненавижу, – согласился он, и в уголках его глаз дрогнуло подобие улыбки. – Но я его переживу. У меня в багажнике всегда есть спальник и смена одежды. Для таких случаев. Так что давай так: ты договариваешься с Молли и её парнем. Я договариваюсь с тобой. И мы оба спим хоть немного спокойнее. Ну, относительно спокойнее.
Он снова стал серьёзен.
– Он педантичен, Энди. И, возможно, сейчас наблюдает за участком. Если он увидит, что мы уезжаем вместе, а потом ты возвращаешься одна – это сигнал уязвимости. Если мы будем вместе – это сигнал силы. И готовности. Ему это понравится ещё больше, это вызов.
– Ладно, – выдохнула я, сдаваясь. – Диван твой. Но только пока Молли не вернётся.
– Договорились, – кивнул Джеймс, и в его взгляде на секунду мелькнуло облегчение. – Теперь звони сестре. А я пока организую наше дальнейшее передвижение.
Я набрала номер Молли, пока Джеймс отходил, чтобы отдать распоряжения по машине. В трубке послышались гудки. Я чувствовала смесь вины и странного, неловкого облегчения. Я не буду одна. В этой тёмной игре, куда он меня втянул, у меня всё ещё был тыл. Ненадёжный, колючий, состоящий из старого дивана и упрямого напарника, но тыл.
– О, Энди! А мы как раз готовим ужин с Джеком дома, ты сможешь сегодня прийти вовремя? Или нам снова начать без тебя?
Её голос, звонкий и беззаботный, на секунду отбросил меня назад, в параллельную вселенную, где главной проблемой было подгоревшее печенье, а не контейнеры с человеческими сердцами. Я сжала телефон так, что корпус затрещал.
– Да. Я скоро поеду домой. Со мной будет Джеймс, если вы не против, – сказала я.
– Он мне уже как нерадивый брат, я к нему привыкла с детства, так что найдем и ему тарелку пасты, – легко отозвалась она. Потом её тон сменился, стал тише, доверительным. – А что, у вас там… всё сложно?
– Да, Молл, сложно, – честно призналась я, глядя в стену, но видя её лицо. – Поэтому все обсудим дома, хорошо?
Дорога до нашего дома прошла в гнетущем молчании. Я сжимала в руке телефон, будто этот кусок пластика и стекла мог стать щитом. Джеймс молчал, но его взгляд постоянно метался по зеркалам, сканируя каждый силуэт в свете фонарей, каждую машину, державшуюся позади нас чуть дольше обычного. Мы оба понимали – после такого «подарка» в участок ничто не могло казаться паранойей.
Он припарковался прямо у нашего подъезда, блокируя своей машиной проезд. Без слов. Мы вошли в знакомый, пахнущий лавровым листом и старым деревом подъезд. Наша квартира на третьем этаже. Свет в окнах гостиной горел жёлтым и тёплым, виднелись бегающие фигуры.
Я открыла дверь своим ключом. И запах ударил в лицо. Не просто еды – праздника. Чеснок, базилик, запечённые овощи, какой-то сложный, почти ресторанный соус. И смех. Искренний, лёгкий смех Молли и низкий, сдержанный смех незнакомого мужского голоса. Они сидели на кухне, за столом, уставленным продуктами. Молли, в своём старом фартуке с котиками, что-то взбивала в миске. Рядом с ней стоял Он. Джек. Я замерла в дверном проеме. Джеймс, войдя следом, мягко прикрыл дверь, но его присутствие было ощутимым, как щит за моей спиной.
– Энди! – Молли обернулась, и её лицо озарила улыбка, которая чуть дрогнула, когда она увидела моё выражение. Она быстро прочитала напряжение в моих плечах, тень в глазах. Но не стала спрашивать. Не здесь. Не сейчас. – Наконец-то! А мы уже начали без тебя громить холодильник. Джек, это моя сестра, Энди. Энди, это Джек.
Он обернулся. Высокий, чуть сутулящийся, будто постоянно наклоняющийся к книгам или к экрану. Темные волосы, чуть длиннее, чем принято у офисных работников, карие глаза за очками в тонкой стальной оправе. На нём были простые тёмные джинсы и серая футболка с едва заметным логотипом какого-то университета. Он выглядел старше Молли – лет на двадцать пять, двадцать шесть. Но в его взгляде не было снисходительности или попытки казаться взрослее. Было спокойное, открытое внимание. Он вытер руки о полотенце и протянул одну.
– Джек Вейл. Очень приятно, Энди. – Его рукопожатие было твёрдым, но не сильным, точным. – Молли так много о тебе рассказывала, что я уже чувствую, будто знаю тебя годами. И все истории заканчиваются тем, как ты кого-то спасаешь или что-то расследуете.
Его голос был ровным, приятным, с лёгкой хрипотцой, будто от многочасовых разговоров или, как я позже узнаю, от выступлений на дебатах. В его тоне не было лести или попытки понравиться. Была констатация. И уважение.
– А это Джеймс, – сказала я, слегка кивнув в сторону напарника. – Мой… коллега.
– Надзиратель, – уточнил Джеймс с кривой улыбкой, пожимая руку Джеку. – Не даёт ей работать сутками без сна и еды. Вы как раз вовремя с ужином.
Джек улыбнулся, и его лицо сразу стало моложе, менее серьёзным.
– Стараемся. Я заканчиваю аспирантуру по уголовному праву, так что пока что моя кухня – это конспекты, кофе и полуфабрикаты. Решил сегодня вспомнить, как готовят люди, а не микроволновки.
Он говорил это легко, самоиронично, но я видела, как его взгляд скользнул по мне, по Джеймсу, оценивая наше состояние, замечая ту незримую тяжесть, что висела в воздухе. Он был юристом. Будущим адвокатом или прокурором. Он умел читать людей. И он уже понял, что «сложный рабочий день» – это мягко сказано.
Ужин – паста с креветками и соусом из вяленых томатов – прошёл удивительно… нормально. Джек оказался прекрасным рассказчиком. Он говорил о своих исследованиях, о том, как писал статью о процессуальных нарушениях в делах десятилетней давности, шутил над своим научным руководителем. Он задавал нам с Джеймсом умные, не поверхностные вопросы о работе, но не лез в детали. Чувствовалась острая, отточенная логика. И доброта. Когда Молли рассказывала что-то смешное о своей учёбе, он смотрел на неё не как на девочку, а как на равную. С интересом. С теплотой. С любовью.
В какой-то момент, когда Молли пошла на кухню за сыром, Джек повернулся ко мне. Его выражение стало серьёзнее.
– Молли сказала, у вас сейчас… очень тяжёлое дело. – Он не спрашивал. Он давал понять, что в курсе. – Я не буду лезть. Но если вам понадобится взгляд со стороны, с точки зрения права, или просто безопасное место поговорить – я здесь. Я закончил курсы самообороны и есть разрешение на оружие. И, – он слегка улыбнулся, – у меня отличная память на лица и номера машин. На всякий случай.
Он не предлагал пустых обещаний защиты. Он предлагал ресурсы. Ум, наблюдательность, знания. Это было… надёжно.
– Спасибо, – сказала я, и в этот раз это прозвучало искренне. – Пока что самое важное – чтобы с Молли всё было в порядке.
– С этим я справлюсь, – твёрдо ответил он. В его глазах не было бравады. Была ответственность.
Позже, когда мы с Джеймсом мыли посуду, а Молли провожала Джека в прихожую, Джеймс тихо сказал:
– Хороший парень. Умный и явно не трус, но я все равно прогоню его по базам, чтобы проверить.
Я кивнула, глядя на их силуэты у двери. Джек что-то говорил Молли тихо, серьёзно. Она кивала, слушая. Потом он обнял её за плечи – быстро, крепко – и вышел. Звук шагов затих в лестничной клетке. Когда дверь закрылась, квартира внезапно показалась огромной и пустой. Тишина, которая до этого заполнялась смехом и разговорами, теперь гудела в ушах. Бытовая магия рассеялась, и реальность вернулась тяжёлым, ледяным грузом. Коробка. Записка. Голос в записи. Молли вернулась на кухню, её лицо стало напряжённым, детским.
– Так. Теперь без гостей. Что случилось, Энди? По-настоящему.
Я посмотрела на Джеймса. Он кивнул: твоя сестра, тебе решать. И я рассказала. Не всё, но достаточно. Про «валентинку». Про запись. Про то, что убийца, кажется, ведёт с нами какой-то извращённый диалог. Молли слушала, не перебивая. Её лицо бледнело, но слёз не было. Когда я закончила, она сказала только:
– Значит, мне лучше пожить у кого-то. У Джека. У него безопасно, к тому же, я уже пару месяцев провожу у него все выходные, проблем не возникнет.
– Да, – выдохнула я, благодарная ей за эту холодную рассудительность. – На время. Пока мы не…
– Пока вы не поймаете его, – закончила она. Не как вопрос. Как приказ. – А я буду помогать, как могу, то есть, не мешать вашему расследованию и не влипать в неприятности.
Мы упаковали ей вещи в спортивную сумку. Быстро, без лишних слов. Джеймс вызвался отвезти её к Джеку на своей машине, чтобы я не выходила лишний раз. Когда дверь закрылась за ними, я осталась одна. Я подошла к окну и смотрела, как огни машины Джеймса растворяются в ночи, увозя самое дорогое, что у меня есть, подальше от этой тихой, смертельной симфонии.
Тишина после их отъезда была иной – не просто отсутствием звуков, а активным, густым веществом, давящим на барабанные перепонки. Я стояла у окна, пока красные огни стоп-сигналов машины Джеймса не растворились в черноте за поворотом. Я села на стул и рука сама потянулась к телефону. Сначала Уэм. Гудки казались неестественно громкими в тишине квартиры.
– Энтони, что-нибудь по нити? По пыли? По чему угодно? – Мой голос прозвучал резко, почти отчаянно. На том конце провода послышался усталый выдох.
– Энди. Я в лаборатории с тех пор, как вы уехали. Частицы грунтовки – специализированные, редкие. Запросы разосланы по всем производителям и поставщикам в радиусе трёхсот миль. Ответы будут не раньше завтрашнего вечера. Мононить… её можно купить в десятках мест онлайн, для хобби, для ремонта. Без конкретной партии – это тупик. А сердце… – Он замолчал. – Оно идеально. Слишком идеально. Как учебный экспонат. Ни отпечатков, ни следов ткани, кроме внутренних. Он вымыл его, Энди. Препарировал и вымыл, как в учебнике анатомии.
– Продолжай копать, – бросила я, уже почти не надеясь.
– Всегда, – монотонно ответил Уэм, и связь прервалась.
Затем Тарани Саммерс. Её голос был приглушённым, будто она всё ещё находилась в морге.
– Энди, я только что закончила повторный анализ. Это сердце Кейти Риверс. Сопоставление тканей и следов хирургического вмешательства стопроцентное. И больше ни следа, извини. Направила свой отчет по почте, но на этом моя работа по этому телу окончена.
Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Каждый шорох в старом доме превращался в зловещий скрип, каждое движение тени от уличного фонаря за окном – в чью-то фигуру. Тупик. Беспомощность. Мысли о Молли, одинокой в чужой квартире, сжимали горло ледяным обручем.
«Неужели это тупик?» – эхом отозвалось в голове. Да. Пока – да. Научные методы упёрлись в стерильную безупречность. Логика билась о стену бессмысленного театра.
«Мне остаётся ждать его следующего шага?» – Ждать. Пассивно ждать, когда он снова ударит. Когда он… Нет. Не Молли. Не может быть Молли. Это было бы слишком просто. Слишком грубо для его изощрённого ума. Он хотел меня. Мою душу, моё внимание, моё отчаяние. Молли была бы способом ударить по мне, но… не главной целью. Утешение было холодным и хрупким, как тонкий лёд.
Я заставила себя разжать пальцы, впившиеся в свитер. Дрожь в руках была от адреналина, а не от страха. Нет, – сказала я себе твёрдо, вслух, нарушая гнетущую тишину. – Не страх. Гнев.
Я встала. Резко. Стул отъехал с пронзительным скрипом. В руке завибрировал телефон, не глядя на экран, поднесла его к уху.
– Энди, – голос Джеймса был сдавленным, будто он говорил, прикрыв рот рукой. – Мы на месте. Всё спокойно. Место… хорошее. Безопасное.
Я закрыла глаза, ощущая, как какая-то тугая пружинка внутри слегка ослабевает.
– Хорошо, – выдохнула я. – И… как она?
– Сильная. Как и ты. Сейчас помогает Джеку расставлять книги по юридическим кодексам по алфавиту. Кажется, они спорят о формулировках. – В его голосе промелькнула слабая усмешка. – Скучать не будет. А у тебя? Что-то новое?
– Ничего, – ответила я, и это слово прозвучало горько. – Абсолютно ничего. Уэм и Тарани выжаты как лимон. Он… он чище призрака.
На той стороне повисла пауза, наполненная шумом дороги.
– Я уже еду к тебе, Энди. Я привезу пива, чтобы ты расслабилась и смогла уснуть хоть не на долго.
– Ладно, – наконец выдавила я. Голос звучал хрипло, но твёрже. – Но только если оно не то дешёвое пойло, что ты обычно покупаешь.
В трубке послышался короткий, почти невесомый смешок – звук облегчения.
– Слушаюсь и повинуюсь. Десять минут. И да… запри дверь. На все замки. Пока я не постучусь тремя длинными и двумя короткими. Старый сигнал.