Будь моей

Глава 6

***

Энди, ты что, думаешь, я нападу на Молли? Ты меня расстраиваешь! Я не трону твою девочку, пока… пока она остаётся на периферии нашей игры. Она – тень на стене, лёгкое облако на твоём горизонте. Но преврати её в центр своего внимания, сделай её своим щитом – и она станет мишенью. Не из жестокости. Из логики. Ты же понимаешь мою логику, детектив?

Ты отправила её к нему. К этому… Джеку. Умный ход. Новое место, новые стены, чужой запах. Но разве ты не видишь? Ты просто переместила фигуру на доске. А я вижу всю доску. Я всегда видел. Скоро, Энди. Скоро ты получишь следующий фрагмент мозаики. И он заставит тебя усомниться во всём, что ты, как тебе кажется, уже поняла.

***

Я проснулась от собственного кошмара. Не крика, а от того ощущения, когда падаешь в пустоту и вздрагиваешь всем телом, ударяясь о дно реальности. Во рту – вкус меди и страха, черт, похоже я прокусила до крови язык. Я лежала на диване, скомканное одеяло сползло на пол. Свет с улицы резал глаза. Я приподнялась на локте. Джеймс спал в кресле у двери, его голова была неестественно запрокинута назад, рот приоткрыт. Одна рука лежала на рукояти пистолета на коленях. Он дышал ровно, почти бесшумно. Вид его, спящего и беззащитного, вызвал во мне странный приступ нежности и вины. Он был здесь из-за меня. Я осторожно встала, стараясь не скрипеть половицами. Подняла одеяло с пола и накинула его на Джеймса. Он не шевельнулся. Я прошла на кухню, включила свет и уставилась на кофемашину, будто эта блестящая машина могла дать ответы на вопросы, вертевшиеся в голове беличьим колесом.

Я взяла телефон. Ничего от Уэма. Ничего от Крегга. Только автоматический ночной отчёт из лаборатории, сухой и бесплодный: «Запросы к поставщикам отправлены. Ожидание 12–18 часов. Мононить – тупик». За моей спиной мягко скрипнула дверь. Я обернулась. Джеймс стоял в проёме, потягивался, и у него хрустнула спина. Его глаза были красными от недосыпа, но взгляд был уже острым, заряженным. Он так быстро переключался. Всегда.

– Кофе? – его голос был хриплым от сна.

– Да, – кивнула я, поворачиваясь к машине. – Спасибо. За всё.

– Пустое, – он махнул рукой, подойдя к окну и раздвинув шторы. За стеклом висела серая, предрассветная муть. – Слишком тихо было. Это меня пугает больше, чем если бы кто-то ломился в дверь с топором.

– Он не станет ломиться, – сказала я тихо, засыпая зёрна в мельницу. Резкий, сухой треск наполнил кухню. – Он войдёт, когда его не ждут. Или когда сам захочет, чтобы его впустили.

Джеймс повернулся, облокотившись о столешницу.

– Значит, ты думаешь, он… наблюдает? Прямо сейчас?

– Не в бинокль из-за кустов, – я нажала кнопку, и машина зашипела, зажурчала. – Но да. Он видит закономерности. Наши перемещения. Наши решения. Он предсказывает нас, потому что изучает. Это дуэт, Джеймс. Больной, извращённый, но дуэт. И я не хочу танцевать под его музыку.

В этот момент в тишину кухни врезался резкий, сухой трель моего служебного телефона. Я вздрогнула – не от страха, а от резкого переключения. Это был звук реальности, врывающейся в наши предрассветные умозаключения. На экране горело имя: КРЕГГ. Джеймс встретился со мной взглядом. В его глазах промелькнула та же мысль: Сейчас? В пять утра? Я приняла вызов, включив громкую связь. Голос капитана не был похож на его обычный утробный рёв. Он звучал низко, сдавленно, будто Крегг говорил, прикрыв трубку ладонью и отвернувшись от кого-то.

– Проснулись, звёзды сыска? – прогремело из динамика, но в этой фразе не было обычной язвительности. Была усталая, тяжёлая серьёзность. – Или вам двоим ещё не надоело прохлаждаться в философских беседах, пока весь участок на ушах стоит? Пока Уэм не спит третьи сутки, а Саммерс ворочает трупы?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но он не дал.

– Заткнись и слушай. Пока вы тут «дуэты» обсуждали, я кое-что пробил. – Он сделал паузу, и я услышала, как он затягивается сигарой. – Ордер. На осмотр жилища доктора Логана Эмерсона. Полноценный, законный, через судью Марлоу. Я ему объяснил, что нам нужно исключить блестящего хирурга из списка подозреваемых, чтобы сосредоточиться на настоящих ублюдках. Он купился.

В трубке послышался стук пепла о пепельницу.

– Так что валяйте. Возьмите Уэма. Его педантичность сейчас пригодится. Осмотрите эту стерильную берлогу. Ищите что угодно: краски, нити, инструменты, записи. Но, чёрт вас побери, – его голос понизился до опасного шёпота, – никаких открытых обвинений, нельзя дать повод прикрыть нашу шайку.

Я перевела взгляд на Джеймса. Он уже стоял, натягивая куртку, его лицо было каменным, профессиональным. В его глазах я прочла то же, что бушевало во мне: внезапный, колючий азарт. Движение. Наконец-то настоящее движение, а не хождение по кругу.

– Поняли, сэр, – сказала я чётко, без тени сомнения. – Мы выезжаем через десять минут. Заберём Уэма.

– Он уже в курсе, – бросил Крегг. – И, Энди… – неожиданная пауза затянулась на секунду дольше, чем нужно. – Не лезьте в душу. Ищите грязь. Она там должна быть. Всякие такие чистюли… они всегда самое грязное прячут где-то под кроватью. Крегг положил трубку.

Тишина, воцарившаяся после его слов, была иной. Она больше не была тягучей и беспомощной. Она была заряженной, как воздух перед выстрелом. Я отставила недопитую чашку кофе.

Джеймс кивнул, проверяя обойму.

– Ирония в том, что он прав. Нам действительно нужно исключить Эмерсона. И лучший способ это сделать – заглянуть ему в самую душу. В его дом. – Он посмотрел на меня. – Ты готова к этому? В его пространстве… это будет другая игра.

– Я готова играть на его поле, – сказала я, беря ключи и пистолет. – Может, там, среди его безупречных картин и стерильных инструментов, мы наконец найдём необходимые улики.

Дорога до квартиры Эмерсона прошла в гнетущем молчании. Мы забрали Уэма у его лаборатории – он вышел на улицу с чемоданчиком в руках, его лицо в предрассветных сумерках казалось вырезанным из бледного воска. Он молча сел на заднее сиденье, и всё время пути только смотрел в окно, будто уже мысленно проводил предварительный анализ воздуха, которым нам предстояло дышать.

Район был тихим, дорогим. Небоскрёбы из стекла и стали, за которыми ухаживали невидимые руки. Квартира Эмерсона находилась на двадцатом этаже. Лифт поднимался бесшумно, и только лёгкое давление в ушах выдавало движение.

Дверь открыл он сам. Логан Эмерсон. В тёмном домашнем халате поверх пижамы, но выглядел так, будто только что вернулся с медицинской конференции, а не поднялся с постели. Его лицо было бесстрастным. Он взглянул на ордер в моих руках, прочёл его, медленно кивнул и отступил, жестом приглашая войти.

– Проходите, – сказал он своим бархатным, безэмоциональным голосом. – Предупреждаю, я ценю порядок. Надеюсь, ваши люди его оценят.

Наши люди – это были мы с Уэмом. Джеймс остался у двери, блокируя выход, его поза говорила сама за себя.

С первого же взгляда стало ясно: мы проиграли ещё до начала. Это была не квартира. Это была галерея, лаборатория и монашеская келья в одном флаконе. Всё – от паркетного пола, сиявшего холодным блеском, до симметрично разложенных на стеклянном столе журналов – дышало стерильным, нечеловеческим совершенством. Воздух пахло озоном, слабым запахом хорошей краски и чистоты. Ни пылинки. Ни намёка на жизнь.

Уэм, не говоря ни слова, принялся за работу. Он двигался как призрак, открывая свои контейнеры, снимая пробы с поверхностей, фотографируя каждый угол. Его лицо было сосредоточенным, но по мере того, как минуты складывались в час, на нём проступала… растерянность. Та самая, что медленно, как яд, заползала и мне в глотку. Картины. Да, они были. Несколько больших полотен в тонких рамах, развешанных по стенам. Абстракции. Холодные спирали, геометрические разломы, бездна синего – ультрамарина, кобальта, индиго, однако, Уэм сказал, что формат красок не подходил под наши улики, не те подтоны и краски явно маслянистые, а не акриловые, что различается от продавца к продавцу. Я открывала шкафы. Идеально сложенное бельё. Ряды одинаковых рубашек. Медицинская литература в строгом алфавитном и цветовом порядке. Ни одного лишнего предмета. Ни одной фотографии. Ни одного намёка на прошлое, на привязанность, на слабость. В кабинете стоял мощный компьютер.

По моей просьбе Эмерсон молча разблокировал его. История браузера – медицинские базы данных, исследования, научные статьи. Личная почта – сухие переписки с коллегами, счета, уведомления из больницы. Ничего личного. Я почувствовала, как сжимаются челюсти. Он что-то стёр. Что-то предусмотрительно удалил или отредактировал. Не улики к нашему убийству – для этого у него, вероятно, был отдельный, чистый компьютер, которого мы не найдём. А что-то другое. Финансовые отчёты с нестыковками? Контракты с сомнительными клиниками? Личные записи, компрометирующие его безупречный имидж?

Я подняла на него взгляд. Он стоял в метре от меня, поправлял манжету халата. Его глаза встретились с моими – спокойные, пустые, как два озера под зимним льдом.

– Доктор Эмерсон, – сказала я нейтрально. – Некоторые документы выглядят… пересмотренными. Не хотите пояснить?

Он едва заметно вздохнул, как взрослый, которому надоел назойливый ребёнок.

– Детектив, я периодически привожу свои финансовые отчёты в порядок. Это называется бухгалтерией. Как и мои медицинские записи, они требуют аккуратности. Если вас интересуют мои налоговые декларации, вам следует обратиться в соответствующую службу. Моя же юрисдикция, – он сделал ударение на слове, – заканчивается у операционного стола.

Он был прав. Чёрт возьми, он был абсолютно прав. Мы пришли с ордером на осмотр в связи с убийством. Не с ордером на финансовую проверку. То, что я нащупала – этот слабый, скользкий запах какой-то другой, не нашей грязи – было вне поля нашего мандата. Этим должны заниматься другие полицейские, из другого отдела, с другими ордерами.

Я отодвинулась от стола. Чувство бессилия было горьким и знакомым. Мы нашли не того. Мы искали убийцу-художника, а нашли возможного беловоротничкового мошенника. И даже это мы не могли доказать.

Эмерсон наблюдал за всем этим, прислонившись к косяку двери в гостиную. Он пил воду из кристально чистого бокала, и его взгляд скользил по нам с лёгким, едва уловимым оттенком… скуки. Не страха. Не гнева. Пресыщенного безразличия учёного к надоедливым мухам.

Через два часа Уэм подошёл ко мне. Он снял перчатки. Его обычно бесстрастное лицо было искривлено редкой для него гримасой досады.

– Энди, – сказал он тихо, чтобы не слышал Эмерсон, хотя тот, казалось, и не пытался слушать. – Ничего. Нет микрочастиц грунтовки. Нет следов синтетической нити. Нет художественных материалов, кроме тех, что на стенах – и они самые обычные, куплены в обычном магазине для художников или любителей разных хобби. Нет химикатов, нет странных инструментов. – Он сделал паузу. – Здесь… здесь даже пыли нет в достаточном для анализа количестве. Он либо гениальный преступник, либо… просто невероятно чистоплотный человек с ОКР.

Ирония этих слов жгла, как пощёчина. Мы пришли искать монстра, а нашли эталон порядка. Мы хотели заглянуть в душу, а нашли выкрашенную в белый цвет пустоту.

Я подошла к Эмерсону. Он медленно перевёл на меня свой ледяной, серый взгляд.

– Довольны, детектив? – спросил он. В его голосе не было торжества. Была усталость.

Я не ответила. Я смотрела на него, пытаясь найти хоть трещину в этом гранитном спокойствии. Дрожание века. Спазм в уголке губ. Холодный пот на виске. Ничего. Только отражение моей собственной, нарастающей ярости и бессилия в его зрачках.

– Мы закончили, – наконец выдавила я, оборачиваясь к Джеймсу.

Мы собрали оборудование. Молча вышли в коридор. Эмерсон не проводил нас. Он просто закрыл дверь. Тихо, без щелчка. Как будто запечатывая вакуумную камеру.

В лифте царила могильная тишина. Уэм смотрел в пол, его пальцы нервно перебирали ручку чемоданчика. Джеймс стиснул зубы так, что побелели скулы. Это был провал. А это означало, что мы снова в тупике. Что наш художник, наш настоящий противник, наблюдал за этой комедией от начала до конца. И, наверное, смеялся. Потому что он только что заставил нас потратить драгоценные часы, силы и надежды на призрак. И оставил нас наедине с холодным, горьким осознанием: мы всё ещё не знаем, где искать. И за кем. Когда мы вышли на улицу, уже во всю светило солнце, которое совсем не грело, а лишь приятно щипало щеки. Я взглянула наверх, на ряд одинаковых окон двадцатого этажа. В одном из них, мне показалось, на мгновение мелькнула тень. Стоящего у окна человека. Наблюдающего. Или это просто играло воображение, измученное поражением.

– Что дальше? – хрипло спросил Джеймс, заводя машину.

В этот момент раздался звонок. Резкий, как выстрел. Я вздрогнула – не от страха, а от этого внезапного вторжения в наше мёртвое пространство. На экране горело то же имя: КРЕГГ. Я приняла вызов, нажав на громкую связь. Его голос обрушился в салон, грубый, напитанный раздражением и чем-то ещё – не паникой, нет. Спешкой. Холодной, профессиональной спешкой.

– Закончили играться с доктором? – рявкнул он, не дожидаясь приветствия. Фоном слышались гул голосов, сирены, хлопанье дверей. Он был не в кабинете. Он был на улице. На месте.

– Да. Собираемся в участок, – автоматически ответила я, сжимая телефон в потной ладони.

– Никакого участка! – его голос взрезал воздух, и Джеймс резко поднял голову. – У нас убийство. Свежее. Ещё тёплое. Срочно выезжайте, координаты отправлю в сообщении. И будьте готовы, детективы. Здесь… здесь всё по-другому.

Связь прервалась. Через секунду телефон завибрировал в руке. Координаты. Адрес. Незнакомый район на окраине, недалеко от старой промзоны. Я подняла взгляд на Джеймса. В его глазах уже не было усталой апатии после провала. Горел тот самый холодный, стальной огонь, который зажигался только тогда, когда пахло настоящей кровью. Настоящим злом.

– Он сказал «по-другому», – тихо проговорил он, уже врубая передачу и выруливая со стоянки.

– Да, – ответила я, глядя на мелькающие в окне дома. Солнце било в глаза, но внутри меня всё равно оставался холод. – По-другому. Значит, он не повторился.

Глава 7

***

Я почувствовал это раньше, чем увидел синие всполохи на горизонте. Тонкую нить, что связывала нас, вдруг повело в сторону, натянуло до звона – и отпустило. Её внимание, её острый, как игла, ум, который должен был сейчас впиваться в мои письмена, – всё это грубо, бесцеремонно выдернули из нашего диалога.

Это была не просто помеха. Это было кощунство. Диссонанс в идеально выстроенной симфонии, фальшивая нота, от которой у меня свело скулы. Я открыл глаза и увидел её. Энди. В одной из этих машин с мигалками, что разрывают тишину ночи своим вульгарным, мигающим криком. Её лицо – сосредоточенное, острое, прекрасное в своей хищной собранности. Тени под глазами, которые она ненавидит, а я люблю – потому что это я их рисую. Потому что это я лишаю её сна.

Она должна была сейчас думать обо мне. О моих подсказках, разбросанных как хлебные крошки. О моём сердце – том, что я оставил ей в коробке, запечатанное, как признание в любви. Она должна была сидеть в своём кабинете, перебирать улицы, касаться пальцами моих следов, ломать свою гордую, прекрасную голову над моими загадками.

А её увезли.

Куда-то, где пахнет чужой смертью. Чужой кровью. Чужим, безвкусным хаосом. Кто-то посмел умереть не по моему сценарию, и теперь она там, среди этого балагана, вынужденная играть в чужой, никчёмной пьесе.

Раздражение поднялось по пищеводу – горькое, обжигающее. Они думают, что могут диктовать правила? Эти люди в синих мундирах с их маленькими, провинциальными трагедиями? Они думают, что их убогие разборки могут быть важнее того, что между нами?

Между мной и Энди.

Я смотрел в окно. Город за стёклами дышал тьмой, сыростью, безликостью. Где-то там, на перекрёстке, уже почти не видимые, угасали синие отблески – последний вздох суеты. Энди сейчас в самом эпицентре новой трагедии. Её мысли раздроблены чужим горем, её внимание украдено жалкими любителями, которые даже убивать толком не умеют.

Холодная ярость, тихая и острая, как лезвие скальпеля, вошла под рёбра, прорезала внутреннюю тишину. Они не понимают, с кем связались. Они не понимают, что отвлекают художника от его главного полотна. Что, пока они тычут пальцами в свои лужи крови, настоящий шедевр остаётся неразгаданным.

Я медленно разжал кулаки. Ладони горели – ногти оставили на коже красные, пульсирующие полумесяцы. Боль привела в порядок мысли, отсекла лишнее, оставила только главное.

Хорошо. Если она так легко отвлекается, значит, мой подарок был недостаточно ярким. Значит, в следующий раз я должен говорить громче. Так, чтобы никакая сирена в этом городе не могла заглушить мой голос. Поиграйся с этими никчемными убийцами. Да, именно убийцами, ведь это не смог сделать один ничтожный человечишка и ему понадобилась помощь.

История – дама разборчивая. Она не каждому открывает объятия. Я смотрю на их работу и вижу только хаос. Бессмысленный, крикливый, безвкусный. Ни ритма, ни почерка, ни мысли. Они не создают – они уничтожают. А уничтожать может любой дегенерат с ножом. Творят единицы.

Но ты, Энди, всё равно поехала к ним. Променяла мою симфонию на их уличный шум. Я вижу, как ты мечешься между двумя делами. Как разрываешься между мной и этим… недоразумением. А ведь могла бы просто спросить. Просто поднять глаза от бумаг и подумать: а почему, собственно, в тихом городе вдруг два убийства за одну ночь?

Совпадение? Как ты думаешь, Энди, почему я знаю, кто убил вашу девушку? Ты же детектив, Энди. Ты должна чувствовать фальшь.

***

Крегг стоял, опершись о капот своей невзрачной машины, и его фигура в расстегнутом пальто казалась глыбой, высеченной из ночного холода. Сигара в его руке дымилась короткими, яростными рывками, будто в такт его дыханию. Когда мы с Джеймсом вышли из автомобиля, он даже не повернул голову. Просто выждал, пока мы подойдём достаточно близко, чтобы почувствовать волну исходящего от него ледяного гнева.

– Что у нас здесь? – спросила я, сжимая воротник куртки. Ветер закручивал в промозглых переулках, принося запах гниющего мусора, ржавчины и чего-то ещё – едкого, химического.

Крегг наконец медленно повернулся. Его лицо в свете мигалок было не красным от ярости, а землисто-серым, с глубокими тенями под глазами. Он выглядел не просто злым. Он выглядел измотанным.

– А, наши звёзды детективного небосклона, – прошипел он, и голос его был хриплым, будто протёртым наждаком. – Через два часа после вызова. Через два! Пробки? В Огасте? В дневное время? Вы что, через весь штат объезжали? Или решили поужинать с видом на реку?

Джеймс попытался парировать, но Крегг одним жестом, рубящим воздух, заставил его замолчать.

– Заткнись, Такер. Моё терпение сейчас тоньше паутины, и она уже трещит по всем швам. Вы там копаетесь в своей игре с психопатом, а тут… тут на моих руках ещё одна. И, кажется, в нашем городе двое ненормальных.

Он сделал паузу, дав этим словам просочиться в наше сознание. Двое. Это меняло всё.

– Потому что это, – он кивнул на тело, – явно не почерк вашего художника. Ваш тот… хирург, ювелир. А это – грязно, быстро и с какой-то… дешёвой театральностью. Как будто школьник пытается подражать.

Я подошла ближе, минуя Крегга. Холод внутри сменился не холодом, а странным, леденящим вниманием. Он был прав. С первого взгляда – да. Девушка лежала в грязной снежной каше у подножия перевёрнутого мусорного бака. Уэм, стоя на коленях в ледяной жиже, осторожно извлекал из его глубины прядь тёмных, спутанных волос – её же волосы, грубо отрезанные. Её лицо… оно было не просто избито. Оно было методично уничтожено. Нижняя челюсть неестественно перекошена, сломана. Веки распухли до сине-багровых подушек, из-под которых сочилась запёкшаяся кровь. Синяки, ссадины, рваные раны – вся кожа была одним сплошным полотном насилия. Кровь запеклась на щеках, в волосах, на разорванной блузке, которая когда-то могла быть светлой.

Запах ударил в нос – сладковато-тяжёлый, с явной нотой разложения, смешанный с гниющим мусором и мочой. Тело лежало здесь не три часа. День. Может, два. Это был акт немой, яростной жестокости, оставленный гнить в переулке.

– Боже правый, – тихо выдохнул Джеймс, застыв рядом со мной. В его голосе не было привычной иронии, только сдавленный ужас.

Уэм, закончив с волосами, осторожно приподнял её руку. На запястье – глубокие, рваные следы, как от верёвки или проволоки. Борьба. Долгая, отчаянная борьба.

– Это не он, – прошептала я, но не как вопрос. Как приговор. – У нас еще один убийца.

Крегг подошёл, его тяжёлые шаги хрустели по снегу. Он смотрел на тело девушки, и его лицо было каменным, но в уголках глаз дрожали мелкие мускулы.

– Опознание? – хрипло спросил он.

Патрульный, стоявший поодаль, только беспомощно развёл руками. Но Уэм, всё ещё копошащийся у мусорного бака, поднял голову. В его руке в пинцете был не просто очередной образец грязи. Он держал маленькую, промокшую насквозь, запёкшуюся кровью прямоугольную карточку. Рядом, в прозрачном пакете, уже лежала потрёпанная кожаная сумочка, которую он, видимо, извлёк из той же кучи отбросов.

– Пока нет возможности опознать по лицу, – сказал Уэм своим монотонным, но теперь напряжённым голосом. – Но я нашёл её документы. В сумке, заброшенной поверх волос. – Он осторожно потянул карточку из прозрачного защитного конверта, куда уже успел её поместить. Бумага была мятой, края расползались от влаги, а большая часть поверхности была скрыта под тёмно-коричневым, почти чёрным налётом запёкшейся крови. – Как очищу от крови – сообщу имя. Нужен час в лаборатории. Меньше, если повезёт.

Я почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое опускается в желудок. Убийца, сделавший это, был беспорядочен, жесток, но не обязательно глуп. Бросить сумку с документами тут же? Это могло быть либо предельной уверенностью в своей безнаказанности, либо… намеренным жестом. Как будто кто-то хотел, чтобы её нашли. И опознали.