Будь моей

– Сумка не тронута? Деньги, ценности? – спросил Джеймс, подходя ближе.

Уэм покачал головой, аккуратно манипулируя пинцетом. – Кошелёк на месте. Наличные есть. Карты. Телефон… разбит вдребезги. Но не выброшен. Просто раздавлен каблуком. Как и лицо.

– Значит, не грабёж, – пробормотал Крегг, затягиваясь сигарой так, что кончик её ярко вспыхнул в темноте. Его взгляд скользнул с изуродованного тела на Джеймса, потом на меня. В нём читалась не просто констатация факта, а тяжёлое, растущее понимание масштаба кошмара. – Чистое насилие… – Он выдохнул дым колечком, которое тут же разорвал ледяной ветер. – Оповестили Саммерс, что её ждёт тело?

Джеймс, не отрывая взгляда от тела, кивнул, достав рацию.

– Ещё на подъезде связался. Она в пути. Говорила, что… – он крякнул, и его голос стал напоминать голос плохого актёра в дешёвой рекламе, – …что надеялась, следующий наш ужин наконец-то обойдётся без трупа в качестве незваного гостя. Но, похоже, повар сегодня снова переборщил с "основным блюдом".

– С её чувством юмора не всё в порядке, – сухо процедил Крегг, но в его тоне не было насмешки. Была лишь констатация ещё одной абсурдной детали в этой абсурдной ночи. – Пусть готовится. Здесь работы… на всю ночь.

В отдалении послышался ещё один вой сирены, на этот раз – более высокий, медицинский. Скорая, вернее, машина медицинского эксперта. Тарани Саммерс не заставила себя долго ждать.

Я отошла немного в сторону, давая место подъезжающей технике и готовящейся к новой, не менее мрачной работе бригаде. Взгляд снова прилип к тому месту, где Уэм аккуратно упаковывал окровавленные документы. Час. Всего час. И у нас появится имя. Имя, которое, возможно, свяжет эту кровавую расправу в грязном переулке с изящной жестокостью «художника». Или, наоборот, навсегда разделит два этих дела, доказав, что в городе орудуют два независимых монстра. Тарани, появившись из темноты в своём неизменном халате (сегодня, кажется, с вышитыми летучими мышами), одним взглядом оценила обстановку. Её лицо стало профессионально-бесстрастным, лишь на мгновение взгляд задержался на Джеймсе, но в нём не было ни намёка на былую игривость. Только усталость.

– Всё моё, – коротко бросила она бригаде, указывая на тело и на заброшенные в угол волосы. – Предварительные выводы к утру. Полный отчёт – как всегда, когда успею.

Она не стала задавать лишних вопросов. В её профессии чем меньше знаешь до вскрытия, тем объективнее результат.

Нам здесь больше нечего было делать, кроме как мешать. Крегг остался координировать, его фигура в свете фар казалась одиноким монументом посреди хаоса. Мы с Джеймсом молча сели в машину. Тишина внутри была густой, но не неловкой – она была тишиной истощения.

– Кафе? – хрипло спросил Джеймс, заводил мотор. – Есть шанс, что Уэм прочистит бумаги быстрее, если мы будем поближе к участку. И… я не помню, когда ел в последний раз.

Я кивнула. Мы поехали не в нашу обычную забегаловку, а в круглосуточную закусочную на окраине района – безликое, светлое место с липкими столешницами и запахом старого масла. Здесь нас никто не знал. Здесь мы были просто двумя уставшими людьми, а не детективами с окровавленными руками.

Мы заказали кофе и что-то, смутно напоминающее сэндвичи. Ели молча, уставившись в стол. Мы ждали. Это была самая мучительная часть работы – пауза между адом на месте преступления и следующим адом, который начнётся с телефонного звонка. Я думала о том лице в снегу. О сломанной челюсти. Она была юной. Очень юной. Почти ребёнком. Скоро нам придётся найти её родителей, постучаться в их дверь в середине ночи и произнести те слова, после которых их мир рухнет навсегда. Я знала этот путь. Я сама стояла по ту сторону порога, когда Джеймс, тогда ещё молодой офицер, сообщал мне о родителях. И теперь мне предстояло стать вестником такого же бесконечного утра. Часы на стене ползли невыносимо медленно. Джеймс пытался шутить о чём-то, но шутки срывались и падали, как камни в колодец. Мы просто ждали.

И тогда зазвонил телефон. Не служебный, а личный Джеймса. На экране – «Уэм». Он нажал на громкую связь, положив телефон между нами на стол.

– Говори, Энтони.

Голос Уэма звучал в трубке отчётливо, без эмоций, как диктор, зачитывающий прогноз погоды в аду.

– Лана Моррис. Девятнадцать лет. При ней была страховка и водительское удостоверение, живёт на Мюррей Хилл. Точный адрес отправлю в смс.

Я взглянула на часы. Светящиеся цифры показывали без пяти минут девять. Вечер. Не ночь ещё, но уже и не день – то время, когда в нормальных домах садятся ужинать, смотрят телевизор, спрашивают друг у друга, как прошёл день. Не время для стука в дверь, после которого жизнь разделится на «до» и «после».

– Сорок минут езды, – пробормотал Джеймс, уже сгребая со стола ключи от машины, забыв о недоеденном сэндвиче. – Если без пробок. И если…

Он не договорил. И если мы успеем до того, как новости просочатся в эфир. До того, как какая-нибудь соцсеть или местный новостной портал выложат кричащий заголовок о «теле в переулке». Родители должны услышать это от нас. Не из телевизора. Не от соседей. Это последнее, что мы могли сделать для Лены Моррис. И для них.

Мой телефон тихо вздрогнул – пришло смс от Уэма. Адрес. Чёткий, недвусмысленный. Координаты горя, ещё не осознанного теми, кому оно предназначалось.

– Поехали, – сказала я, вставая. Тело двигалось само, на автомате: поправить кобуру, проверить, на месте ли удостоверение. Ритуал, отделявший частную жизнь от служебной. Только сегодня граница была особенно призрачной. Мне предстояло смотреть в глаза людям, чья боль будет зеркалом моей собственной, старой, никогда не заживающей до конца.

Мы вышли на холодный воздух, и ветер снова ударил в лицо, будто пытаясь отговорить, остановить. Мы сели в машину. Джеймс рванул с места, мигалки зажглись, разрезая темноту. Город проплывал за окном, уже знакомый, уже чужой. Сорок минут. Сорок минут тишины в салоне, чтобы подготовиться. Сорок минут, чтобы попытаться найти слова, которых не существует.

И где-то впереди, в уютном, наверное, доме на Мюррей Хилл, ещё жили последние мгновения неведения. Сейчас они, может, волнуются, почему дочь не звонит. Ищут её номер в телефоне. Смотрят в окно. Ждут. Мы ехали, чтобы положить конец этому ожиданию. И начать для них что-то бесконечно худшее.

Машина Джеймса замерла у тротуара, заглушив мотор. Тишина, наступившая после рёва двигателя, показалась оглушительной. Дом на Мюррей Хилл стоял тёмным силуэтом на фоне ночного неба, лишь в одном окне первого этажа горел живой, жёлтый свет – полоска тёплой, обыденной жизни, которую нам предстояло перерезать.

Я вышла из машины, и холодный воздух впился в лицо, как укол. Джеймс последовал за мной. Мы медленно прошли по расчищенной дорожке к парадной двери. На крыльце валялась детская игрушка – ярко-красная пластмассовая лейка. Я на миг задержала на ней взгляд. Здесь жили не просто взрослые. Здесь была семья.

Мы с Джеймсом переглянулись. Никаких слов не было нужно. Он дал мне едва заметный кивок: «Ты ведёшь». Я подняла руку. Пауза, в которой поместилась целая вечность. Потом три чётких, негромких стука в тёмное дерево двери.

Внутри послышались шаги. Неторопливые, домашние. Женский голос, приглушённый дверью, спросил: «Кто там?» – не испуганно, а с лёгкой ноткой раздражения от нежданного визита так поздно.

Я откашлялась, заставляя голос звучать ровно.

– Полиция. Миссис Моррис, пожалуйста, откройте.

Тишина за дверью стала иной – натянутой, настороженной. Послышался звук цепочки, щелчок замка. Дверь приоткрылась ровно настолько, насколько позволяла стальная петля. В щели показалось лицо женщины – милое, усталое, с остатками дневной пудры на щеках. Миссис Моррис. Её взгляд скользнул по моему лицу, по лицу Джеймса, замер на наших кобурах. В её глазах, всего секунду назад спокойных, вспыхнула и тут же погасла искорка животного, неосознанного страха.

– Я детектив Энди, – сказала я, показывая удостоверение. – Это мой напарник, детектив Такер. Мы можем войти? Нам нужно с вами поговорить.

– Про Лану? – выпалила она, и её пальцы вцепились в край двери так, что побелели костяшки. Цепочка не расстёгивалась. Это был её последний барьер, последняя иллюзия безопасности.

Я встретила её взгляд, не отводя глаз. Сделать это нужно было сразу. Чётко. Без намёков, без полутонов, которые лишь продлят муку.

– Миссис Моррис, – мой голос прозвучал низко и, как мне показалось, невыносимо громко в этой ночной тишине. – К сожалению, у нас очень плохие новости. Ваша дочь, Лана… Она найдена. Она мертва.

Слово «мертва» повисло в ледяном воздухе между нами. Лицо Сары Моррис не исказилось сразу. Оно просто… опустело. Свет в глазах погас, будто кто-то щёлкнул выключателем. Цепочка бессильно задребезжала, и дверь медленно распахнулась.

За её спиной, в глубине коридора, замерла мужская фигура – мистер Моррис. Он стоял, держа в руке газету, и его лицо было маской непонимания.

– Что? Что случилось? – его голос прозвучал глухо.

Мы вошли в тёплый, пахнущий корицей и домашним уютом дом, принося с собой холод улицы и окончательный, бесповоротный приговор. Дверь закрылась за нами с тихим щелчком, отсекая прошлое. Для семьи Моррис только что началась новая жизнь. Та, в которой их дочь Лана больше никогда не засмеётся на этой кухне и не оставит свою игрушку на крыльце.

Тишина в гостиной после моих слов стала физически плотной, давящей. Мистер Моррис опустился в кресло, будто у него подкосились ноги. Сара стояла посередине комнаты, обхватив себя руками, её взгляд был прикован к нам, но казалось, она смотрит сквозь.

– На данный момент, – продолжил Джеймс, его голос был тихим, но чётким, как хирургический скальпель, – мы не можем сказать ничего подробнее об обстоятельствах, кроме того, что смерть вашей дочери была насильственной. Расследование только началось.

Сара медленно покачала головой, её губы беззвучно шевелились. Потом она выдохнула вопрос, в котором тлела последняя, безумная надежда:

– Вы… вы уверены, что это наша Лана? Может… может, нам стоит съездить? Опознать её? Может, это ошибка?

В её голосе была такая беззащитная, детская мольба, что у меня сжалось горло. Я вспомнила лицо в снегу, изуродованное до неузнаваемости. Вести их на такой просмотр сейчас было бы актом непоправимой жестокости.

– Мы нашли при ней личные вещи, – осторожно сказала я, опуская взгляд на блокнот, чтобы не видеть её глаз. – Сумку с документами. Но для полной, стопроцентной достоверности и исключения любой, даже самой малой, возможности ошибки… нам потребуются образцы ДНК для сравнения. Это стандартная процедура.

Слово «ДНК» прозвучало в уютной гостиной как что-то кощунственное, холодное и техногенное. Оно окончательно уничтожило призрачную надежду на ошибку. Опознание по фото или лично можно оспорить в шоке. Цифры генетического кода – нет.

Мистер Моррис поднял на меня взгляд. Его глаза были сухими и очень старыми.

– Что нужно делать? – спросил он просто.

Джеймс уже доставал из поясной сумки стерильные наборы для забора буккального эпителия – ватные палочки в индивидуальных упаковках.

– Это безболезненно. Нужно просто провести такой палочкой по внутренней стороне щеки. У вас и у вас, – он кивнул обоим родителям. – Это даст нам эталонный образец. Мы сравним его с… с полученными на месте.

Сара безропотно кивнула, как автомат. Я помогла ей провести палочкой, её рука была ледяной и неподвижной. Мистер Моррис сделал всё сам, его движения были резкими, точными. Когда я запечатывала пробы в пробирки с бирками, звук застёгивающихся пакетов казался самым громким звуком в мире.

– Как… как это могло произойти? – прошептала Сара, когда процедура была закончена. Она смотрела на ватную палочку в пробирке, будто это была какая-то священная и ужасная реликвия. – Она же была дома… она сказала, что просто встретится с…

Она запнулась, и в её глазах мелькнуло что-то острое – обрывок воспоминания, который теперь, наверное, будет мучить её всю оставшуюся жизнь.

– С кем, миссис Моррис? – мягко, но настойчиво спросил Джеймс. – С кем она должна была встретиться?

Сара Моррис отвела взгляд в сторону, к семейной фотографии на камине, где Лана сияла, обняв родителей. Её голос стал тише, почти извиняющимся.

– С Томасом Филлипсом. Со своим женихом. – Она судорожно сглотнула. – Они… они часто ссорились и мирились. Я подумала… я подумала, может, она снова осталась у него на пару дней. Он живёт недалеко от колледжа, ей удобно. Она иногда так делала… после ссор.

– О чём они ссорились? – поинтересовалась я, записывая имя «Томас Филлипс» в блокнот. Пока что – просто имя. Первое в списке.

– Он… он очень ревнив, – выдохнула Сара. – Вечно думал, что она ему изменяет. Но я-то знаю свою девочку, она не такая!

– Понимаем, – кивнул Джеймс. – Возможно, в её окружении был кто-то, кто проявлял к Лане нездоровый интерес? Может, кто-то, кому она отказала?

Сара задумалась, её взгляд стал отсутствующим.

– Она была красивой… – прошептала она. – Может… Филип Райдер? Он её преследовал. Названивал, поджидал. Муж даже как-то с ним говорил, чтобы отстал.

– Филип Райдер? – встревоженно произнес Джеймс. Он перевёл на меня взгляд, и в его глазах вспыхнуло то самое, острое понимание, которое возникает, когда кусок пазла с грохотом встаёт на место – некрасивое, грязное, но своё. Он наклонился ко мне, понизив голос до шёпота, который в тишине гостиной прозвучал громче крика: – Филип Райдер обнаружил тело. Это был его звонок в дежурку.

Лёд пробежал по спине. Совпадения бывают, но не такие. Не в деле с переломанной челюстью и отрезанными волосами. Я встретила взгляд Джеймса и едва заметно кивнула: понимаю. В моём блокноте напротив имени «Филип Райдер» теперь мысленно горел жирный знак вопроса, подозрительности и первого круга ада.

Сара Моррис, заметившая наш немой обмен взглядами, инстинктивно сжалась. Её материнское сердце, уже разбитое, уловило новую волну опасности – на этот раз исходящую не от неизвестного маньяка, а от знакомого, осязаемого человека, чьё имя она сама только что произнесла.

– Он… он что, что-то сделал? – выдохнула она, её пальцы вцепились в рукава кардигана.

– Слишком рано что-либо предполагать, миссис Моррис, – сказала я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. – Мы проверим все версии. В том числе поговорим и с мистером Райдером. Стандартная процедура.

Но это была ложь во спасение. Процедура уже перестала быть стандартной. Теперь у нас был человек, который находился в двух критических точках: в жизни Ланы как её преследователь и в её смерти как первооткрыватель. Это было либо чудовищным невезением, либо чудовищным расчётом.

Мы закончили формальности, забрали образцы ДНК и вышли в ночь, оставив в доме Моррисов тишину, в которой теперь витало не только горе, но и новый, конкретный страх.

В машине, пока Джеймс заводил двигатель, я набрала номер Уэма. В трубке послышались короткие гудки, а затем его ровный, слегка сонный голос.

– Энтони, теперь приоритетная задача – это дело. Сможешь до утра изучить улики? У нас есть подозреваемые, и я хочу иметь что-то на руках, чтобы им предъявить, – спросила я, прикрыв дверь, чтобы не пропускать холод.

На той стороне линии послышалось лёгкое, почти неуловимое покашливание, а затем его голос приобрёл ту самую, редкую для него, живую нотку.

– Энди, дорогая, – сказал он, и в его тоне промелькнула тень усталой, но искренней игривости. – Ты же знаешь, для тебя я всегда найду время, даже если оно закончилось ещё вчера. Не сомневайся в моём профессионализме… и в моей мотивации. Завтра с утра всё будет у тебя на столе. Разложу по полочкам, подпишу и даже бантиком перевяжу, если захочешь.

Он сделал паузу, и я услышала, как на заднем плане звякнула стеклянная колба.

– А если серьёзно, – его голос снова стал деловым, но чуть мягче обычного, – у меня уже идёт первичный анализ с места. Так что можешь спокойно отдохнуть сегодня!

Я улыбнулась, несмотря на тяжесть в груди. Уэм никогда не был многословным, и эти редкие всплески заботы, замаскированные под профессиональную вовлечённость, всегда были от него чем-то вроде комплимента.

– Спасибо, Энтони. Без тебя мы бы пропали, – сказала я искренне и положила трубку.

Джеймс, уже выруливая на дорогу, бросил на меня быстрый взгляд.

– Уэм в ударе? – спросил он, и в углу его рта дрогнула усмешка.

– В своём обычном, слегка химически-романтическом режиме, – ответила я, глядя в окно. – Но он сделает всё, что нужно.