Будь моей

Морг встретил нас знакомым холодом, пробивающим даже плотную ткань куртки, и резким, стерильным запахом антисептика, за которым всегда угадывалась сладковатая нота смерти. Тишина здесь была иной – приглушённой, поглощающей звуки, будто само пространство давило на барабанные перепонки.

Тарани Саммерс появилась из-за угла коридора, и её фиолетовые волосы, обычно такие яркие, казались приглушёнными под тусклым светом люминесцентных ламп. На её медицинском халате сегодня красовались вышитые единороги, скачущие по радуге, но сама она выглядела так, будто эта радуга давно померкла. Под глазами – те же тени, что и у нас, только её были скрыты под слоем тонального крема, нанесённого с чисто профессиональной беспристрастностью.

– А вот и динамичный дуэт, – произнесла она, и в её голосе не было обычной игривой ноты, только усталая ровность. – Привезли мне подарки? – Её взгляд упал на биологический контейнер в моих руках.

– Образцы ДНК родственников Ланы Моррис, – подтвердила я, передавая контейнер. – Для сравнения и официальной идентификации.

Тарани взяла его с кивком, движения точные, автоматические.

– Будет готово через сутки. Пока что я получила только её данные и готовлю материалы для сравнения спермы с образцами ДНК подозреваемых.

– То есть, жертву изнасиловали? – спросила я, и мои собственные слова прозвучали чужим, плоским голосом. Меня всегда пробирает дрожь, когда в основе убийства сексуальный подтекст, ведь она совсем ребенок.

– Да, – подтвердила Тарани, и её профессиональная бесстрастность дала трещину, обнажив усталое отвращение. Она откинула прядь фиолетовых волос, не глядя на нас. – Насилие было жестоким, продолжительным. Прижизненным. Я выделила ДНК. Мужчина, молодой, лет 25-30. По маркерам… ведущий не самый здоровый образ жизни. Но перед законом он, пока, чист. В нашей криминальной базе соответствий нет.

В воздухе повисла тяжёлая, густая тишина. Джеймс стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала холодная, сфокусированная ярость – та самая, которая появлялась, когда дело касалось самого грязного, самого бессмысленного зла.

– Скоро в базе появится и он, – ответил Джеймс, и его голос прозвучал низко, сдавленно, будто сквозь стиснутые зубы. Он подошёл к телу на столе, и его плечи напряглись, как у хищника, готовящегося к прыжку.

Я последовала за ним, и меня шокировало увиденное. Тарани убрала одежду и отправила её Уэму, как и частички с её тела. Но под одеждой мы видели ещё больше ужаса, чем вчера. На талии девушки были видны синяки от пальцев, обе груди были отрезаны, а также был глубокий разрез в области гениталий. Картина была настолько жестокой, что на мгновение перехватило дыхание.

– Над ней серьёзно поиздевался убийца, – сказала я, заставляя себя смотреть, анализировать, а не отворачиваться.

Тарани вздохнула, её пальцы поправили защитные очки. Когда она заговорила, её голос приобрёл ровный, бесстрастный тон полевого хирурга, констатирующего повреждения.

– Давайте по порядку. Я составила хронологию убийства, чтобы вам легче представить произошедшее, – её голос был ровным, но не монотонным. В нём слышалась энергия человека, поглощённого сложной задачей. Она подошла к светящемуся экрану, где были выведены снимки КТ. – Смотрите.

Она взяла лазерную указку. красная точка легла на изображение черепа.

– Первый эпизод: оглушение. Перелом теменной кости, здесь. – Она обвела точку. – Линейный, без вдавления. Удар чем-то тяжёлым, но с относительно плоской поверхностью. Камень или кирпич. Потеря сознания, судя по отсутствию серьезных оборонительных травм на руках, была практически мгновенной. Вчера мы думали, что она сопротивлялась, однако, те синяки были лишь грязью.

Она щёлкнула, перейдя к следующему снимку – фотографии талии и бёдер крупным планом.

– В этот период, пока жертва была без сознания, происходит изнасилование. Смотрите на расположение экхимозов. – Красная точка скользнула по синякам. – Отпечатки пальцев. Большие пальцы здесь, на гребнях подвздошных костей – он её прижимал, держал. Остальные – на внутренней стороне бёдер. Это физическое доминирование.

Тарани взяла со стола увеличенную фотографию, сделанную при помощи кольпоскопа. Её собственные движения стали осторожнее, почти бережными.

– Прижизненные разрывы гимена. Классическая картина для грубого первого полового акта. Но масштаб… – Она взглянула на нас поверх фото. – Разрывы глубокие, с повреждением слизистой преддверия влагалища. Это говорит о крайней степени грубости, отсутствии какой-либо смазки и, вероятно, о значительной силе и продолжительности акта. Организм не был готов. Это была пытка.

Она положила фотографию и взяла следующую – снимок внутренних органов, сделанный уже во время вскрытия.

– В организме произошел всплеск адреналина, и девушка явно очнулась, иначе я никак не могу объяснить анализы и другие травмы. И вот здесь мы видим следы паники – уже его паники. – Её палец указал на экран, где был виден снимок челюсти. – Оскольчатый перелом нижней челюсти со смещением. Удар кулаком снизу вверх, на лице я нашла эпителий кожи и сравнила с образцами спермы, образцы совпали. Она пыталась кричать – у неё есть прикусы языка, следы на внутренней стороне щёк. Он заставил её замолчать. И затем…

Тарани сделала паузу, переводя дух, будто пробегая мысленно по этим секундам ужаса.

– Смертельный удар. В височную область. Той же поверхностью, что и первый, но с направленной, сконцентрированной силой. Смерть, скорее всего, наступила мгновенно от массивного внутричерепного кровоизлияния. Всё. Конец её страданий.

Она выключила экран и повернулась к телу. Теперь её голос стал тише, но от этого ещё более весомым.

– Далее следовало посмертное надругательство. Вот что делает этого человека чудовищем в чистом виде. Она уже была мертва. – Тарани жестом показала на отрезанные груди и глубокий разрез. – Ампутация молочных желёз выполнена каким-то тупым режущим предметом, вероятно затупившемся охотничьим ножом. Это не хирургия. Это мясницкая работа. А это…

Она взяла пинцет и осторожно указала на глубокую рану в лобковой области.

– Сквозной разрез, повредивший влагалище, шейку матки и приведший к разрыву самой матки. Акт тотального осквернения. Он ненавидел её.

– Когда ее убили? – спросила я.

– Судя по трупному окоченению и началу разложения – около двух суток назад в после пяти вечера, – сказала Тарани.

Я закрыла глаза, отсекая визуальный шум лаборатории – холодный блеск стали, резкие тени от ламп, неподвижное тело под простынёй. Внутри воцарилась тишина, необходимая, чтобы услышать эхо чужого безумия. Я не просто думала. Я опускалась туда, в тёмный колодец его мотивов, стараясь ощутить скользкие стенки его логики, вдохнуть запах его страхов. Картина начала складываться из обрывков, как витраж из разбитого стекла.

– Мы ищем не просто сильного мужчину, – заговорила я, открыв глаза, но глядя куда-то сквозь Джеймса, ещё удерживая в уме набросанный образ. – Мы ищем несостоявшегося сильного мужчину. Рост и физическая мощь – его единственный неоспоримый актив, который, однако, ничего не стоит в мире, где правят статус, ум, деньги. Он знает об этом. И ненавидит это.

Джеймс замер, его привычная ироничная маска сползла, обнажив напряжённое внимание.

– Эмоциональная нестабильность – да, – продолжила я, обводя взглядом комнату, будто ища подтверждения на стенах. – Но не истеричная. Скорее, холодная, клокочущая ярость, сжатую в кулак годами унижений. Аресты? Возможно. Но не за насилие. За драки, за хулиганство, за «неуважение». К системе, которая его не замечает. К женщинам, которые смотрят сквозь него.

Я подошла к окну, глядя на серое небо.

– Семья… Мать-нарцисс. Идеальная гипотеза. Но давай пойдём дальше. Она не просто тиран. Она – первая женщина, которая внушила ему, что любовь это транзакция: «Ты недостаточно хорош, чтобы её заслужить». Он вырос, веря, что все женщины – такие же надменные торговцы, оценивающие его и находящие браком. Лана… Лана могла просто не улыбнуться ему в лифте. Или отклонить неловкий комплимент. Для неё – мелочь. Для него – подтверждение всей жизненной теории. Отвержение.

– Работа… – Джеймс подхватил мысль, его голос стал низким, вдумчивым. – Не просто низкая. Унизительная. Та, где его сила – товар, но им распоряжается кто-то другой. Охранник на складе. Разнорабочий. Грузчик. Видит каждый день, как мимо проходят те, кого он считает слабыми, но они – хозяева. Это разъедает.

– И да, охота, – кивнула я, оборачиваясь к нему. – Или издевательства над животными в прошлом. Ему нужен акт доминирования, который окончателен и неоспорим. Где он – судья и палач. Смерть животного, смерть женщины… для него это не разный порядок вещей. Это одна и та же потребность: доказать свою власть над тем, кто, как он считает, его презирает.

Я сделала паузу, собирая последнюю, самую мрачную часть.

– Он знал её. Не обязательно лично. Но наблюдал. Фантазировал. В его голове уже существовала их «связь». Поэтому, когда он её уничтожал, он стирал не просто лицо. Он стирал её из своей фантазии. Обезличивал объект своего болезненного вожделения и ненависти, чтобы разорвать эту связь, которую сам же и создал. Это была не только месть ей. Это была попытка… освободиться.

В тишине, последовавшей за моими словами, раздался чёткий, сухой голос Тарани Саммерс. Она всё это время молча слушала, опёршись о стойку с инструментами.

– После работы в ФБР приятно знать, что не только они пользуются фишками профилирования, хорошо, что они вас не переманили к себе. Но позвольте внести практическое дополнение из мира материальных доказательств.

Она взяла со стола небольшой ультрафиолетовый фонарик, щёлкнула им, и синеватый свет отразился в её серьёзных глазах.

– Когда будете его допрашивать – а вы его допросите, – возьмите такой с собой. Включите неожиданно. – Она сделала паузу, давая нам оценить простоту и дерзость идеи. – Он мог отмыть руки до хирургической чистоты. Но кератин ногтевой пластины – пористый материал. Под ногтями, в микротрещинах кутикулы, могли сохраниться мельчайшие частицы запёкшейся крови или эпителия жертвы. Даже если их не видно невооружённым глазом, под УФ-светом они могут давать люминесценцию. Это не заменит ДНК-анализ, но может стать прекрасным психологическим прорывом. Посмотреть на его лицо, когда он увидит, что его «чистые» руки светятся в темноте… это может стоить больше, чем час допроса.

Джеймс присвистнул, оценивающе глядя на фонарик.

– Коварно. Мне нравится.

– Спасибо, Тарани, – сказала я. – И за отчёт, и за совет. Джеймс, поехали. У нас есть список для проверки. И теперь есть фонарик.

Мы вышли, оставляя за дверью морга запах смерти и тихий гул холодильников. В машине Джеймс не завёл мотор сразу.

– Поехали к Уэму? Не терпится собрать картину целиком и опросить подозреваемых, – сказал Джеймс, уже выруливая со стоянки морга. – Хотя после твоего психологического портрета я почти готов просто проехаться по барам и высматривать угрюмых здоровяков с мамиными комплексами и грязными ногтями.

Я слабо улыбнулась, глядя на промелькнувшее кафе, у входа в которое стояли несколько мужчин в рабочих комбинезонах.

– Не сбрасывай со счетов этот метод. Иногда простое наблюдение работает. Но Уэм даст нам твёрдую почву. Частицы с камня, анализ графита… это превратит наш портрет из теории в ориентировку.

Лаборатория Уэма встретила нас не просто запахом химикатов, а ощутимой волной концентрации. Сам Энтони стоял между двумя мониторами, на которых в параллель бежали спектрограммы и химические формулы. Он даже не обернулся на наш приход, только поднял руку, показывая «одну минуту». На столе рядом дымилась кружка с его фирменным чаем, но, судя по всему, он к ней так и не притронулся.

– Энтони, – осторожно позвала я, чтобы не сбить его ход мыслей.

– Мгновение, – пробормотал он. – Связь… есть связь. Почти поймал.

Джеймс приподнял бровь, вопросительно глядя на меня. Я пожала плечами. Уэм в состоянии охоты за молекулой был подобен шаману, входящему в транс.

Наконец он резко выдохнул, откинулся на спинку стула и повернулся к нам. Его глаза за стёклами очков блестели усталым торжеством.

– Графит. Не простой. – Он щёлкнул мышью, и на главном экране появилось увеличенное изображение частицы в форме неправильного шестигранника. – Высокоструктурированный, пиролитический. Используется не в карандашах, а в качестве сухого смазочного материала в высокоточных механизмах. И… – он переключил картинку на микрофотографию, – на его поверхности есть микроскопические частицы масла. Специфического. Термостойкого. Того, что используют в редукторах тяжёлого оборудования. Грузовиков, экскаваторов, промышленных вентиляторов.

Джеймс присвистнул.

– Наш парень работает с техникой. Не просто грузчик. Механик. Или водитель. Что-то, где есть доступ к такому маслу и такому графиту.

– И где нужна сила, – добавила я, чувствуя, как ещё один кусочек пазла встаёт на место. – И которая может считаться «непрестижной». Идеально вписывается в профиль.

Я почувствовала, как учащается пульс. Мы сужали круг.

– Список контактов Ланы, – быстро сказала я. – Нужно выцепить всех, кто работает механиком, водителем, разнорабочим на стройках или складах. Особенно на тех объектах, что близко к месту убийства.

– И проверить, у кого были стычки с законом, – добавил Джеймс, уже доставая телефон, чтобы сделать пометку. – Особенно за агрессию. Уэм, ты можешь сбросить точную спецификацию этого масла и графита? Мы сузим круг по поставщикам на предприятия.

– Уже делаю, – Уэм кивнул, его пальцы вновь заскользили по клавиатуре.

На лице Джеймса расцвела медленная, почти хищная улыбка.

– Энтони, ты гений. Мрачный, помешанный на чистоте гений, но гений. Мы берём это на вооружение. Энди, – он повернулся ко мне, – по плану? Сначала проверяем Филлипса и Райдера на предмет новых профессий и алиби, а потом едем по списку с фонариками и баллончиком?

Я кивнула, собирая в уме обновлённую картину. Механик или водитель. Знакомый с заброшенными местами. С детской травмой от матери. Со сдавленной яростью. Возможно, он уже видел нас. Возможно, наблюдал за ходом расследования.

– Не думаю, что нам придется допрашивать кого-то еще, кроме этих двух. Мать больше не упоминала мужчин, которые появлялись в жизни дочери. Думаю, сегодня-завтра мы его арестуем, – сказала я, ощущая холодную уверенность в своих словах. Картина становилась чёткой.

– Тогда к кому сейчас? – поинтересовался Джеймс, уже держа руку на ключах зажигания.

– К Райдеру. Опросим, как он нашёл тело, и незаметно присмотримся. Если от него будет пахнуть страхом и грязью – прижмём. Если это не он, тогда уже едем к Филлипсу. Хотя… – я взглянула на Уэма, – что скажешь, Энтони? Данные не врут?

Уэм, не отрываясь от экрана, где сводились две базы данных, кивнул с профессиональной сдержанностью.

– Логика железная. Я восстановил частично данные с разбитого телефона из мусорного бака, вчера его не заметил, а вот ночью покопался и нашел прям на самом дне! Там был номер Томаса Филлипса и несколько сообщений от контакта «Джанин». База показывает – Джанин Филлипс, младшая сестра Томаса. Оба чисты. – Он переключил вкладку. – Филлипс – машинист на товарной станции. График сменный, но чёткий. Работает там четыре года. Ни арестов, ни штрафов, даже парковочных. Как святой.

– А Райдер? – спросил Джеймс, прищурившись.

– Филип Райдер. Младший механик в парке мусоровозов. – Уэм вывел на экран полицейскую картотеку. – Наш частый гость. Но не за насилие. Мелкие правонарушения: пьяный в общественном месте, нарушение общественного порядка, однажды – повреждение чужого имущества (разбил витрину). Интересная деталь: все штрафы оплачивались онлайн… с карты на имя Марты Райдер. Его жены.

Я встретилась взглядом с Джеймсом. В его глазах читалось то же самое: несоответствие. Мужчина, который позволяет жене вытаскивать себя из каждой передряги, как ребёнка. Мужчина, который выплёскивает агрессию в пьяных выходках, но не переходит грань. До поры до времени.

– Райдер, – решительно сказала я. – Его работа – мусоровозы. У него есть доступ к маслам, графитовым смазкам, грязным, заброшенным местам по всему маршруту. Он знает городские «чёрные дыры». И он – привычная жертва системы, которая его «пасёт». И жена-спасительница… идеальная фигура для материнского комплекса. Она его «мама», которая всё за ним убирает, унижая его своим контролем.

– Значит, накопленная ярость ищет выход на того, кто слабее, – заключил Джеймс. – На девушку, которая, как и жена, может его отвергнуть и унизить. Теория держится. Поехали трясти нашего мусорщика?

Я достала термос из своей сумки. Чай немного остыл, но, как я знаю, Уэм всегда дает подзавариться и остыть чаю. Я протянула ему высокий термос с матовыми стенками.

– Держи. «Успокоительное для криминалиста». Должно быть в самый раз.

Энтони Уэм наконец оторвал взгляд от спектрограмм. Его взгляд, за стеклами очков острый и усталый, смягчился на долю секунды, когда он узнал свой термос. Он взял его, почти бережно, открутил крышку, и в воздухе тут же поплыл тонкий, травянистый, чуть терпкий аромат его любимого зелёного чая.

– Спасибо, Энди, – его голос, обычно сухой и ровный, приобрёл оттенок тёплой усталости. Он сделал небольшой, осторожный глоток, закрыл глаза и выдохнул, будто сбрасывая с плеч часть напряжения. – Идеально. Как ты всегда угадываешь? Кофе после такого анализа просто превратился бы в желудке в кислоту. Ненавижу его в такие моменты. Он только имитирует бодрость, а потом крадёт ясность.

Джеймс, стоявший рядом, приподнял уголок рта.

– Смотри-ка, наш учёный человек тоже ценит тонкие материи. А я-то думал, ты питаешься чистыми данными и парами ацетона.

– Ацетоном можно отмыть оборудование, Такер, но не мысли, – парировал Уэм, делая ещё один глоток, и в его глазах, казалось, проступила тень почти человеческого удовлетворения. – А твой кофе – это химическая атака на вкусовые рецепторы. Этот чай… он структурирует хаос. Спасибо.

Он поставил термос рядом с клавиатурой, и его пальцы снова легли на клавиши, но теперь движения были чуть более размеренными, менее порывистыми.

Мы же решили его не беспокоить и отправились прочь, туда, где именно мы были хороши. Быстро сев в машину, Джеймс изучил адрес и завел двигатель. Машина, привычно вздрогнув, рванула с места, оставляя за спиной стерильный мир морга. Серое небо низко нависло над городом, угрожая снегом. Мысленно я уже была там, в гараже парка мусоровозов, представляла его запах – смесь дизеля, мусора и ржавчины. Представляла его – Филипа Райдера.

– Надо будет проверить его маршрут в ночь убийства, – сказал Джеймс, не отрывая взгляда от дороги. Его пальцы ритмично отстукивали по рулю. – Мусоровозы ездят рано утром. Но если у него была смена, а потом он «задержался»… он мог знать каждый закоулок в том районе. Идеальное алиби – «работал».

– И идеальная возможность, – добавила я. – Никто не удивится, увидев мусоровоз в глухом переулке среди ночи. Он мог спокойно ждать и также спокойно убить девушку.

Филип Райдер, как и предполагалось, оказался на смене. Его вызвал начальник в небольшую, заставленную стеллажами с запчастями конторку. Райдер вошёл, вытирая чёрные от мазута руки об тряпку. Он был высоким, широкоплечим, но в его осанке читалась привычная сгорбленность, будто он вечно ожидал удара по затылку. Увидев нас, он замер, и его глаза – маленькие, запавшие – метнулись к выходу.