Глава 1
Я узнаю о том, что моя жизнь кончена, в среду, ровно в три часа дня, когда весенний дождь заливает окна моей маленькой квартирки, превращая шумный город за стеклом в размытое, безликое серое пятно. Обычно я люблю этот звук — мерный стук капель по подоконнику, запах озона, уютную полудрему, когда можно закутаться в плед и смотреть, как по стеклу стекают тяжелые капли. Но сегодня всё иначе. Сегодня сам воздух в комнате кажется спертым, тяжелым, будто перед грозой. Я сижу на кухне, сжимая ладонями теплую кружку с остывшим кофе, и смотрю на экран телефона.
Звонок матери был сбивчивым, неестественным. Она всегда говорила четко, по делу, даже когда паниковала — а паниковала она редко, предпочитая взять себя в руки, прежде чем брать трубку. Но сегодня ее голос напоминал скомканную бумагу: он ломался на высоких нотах, уходил в шепот, а потом взрывался всхлипами, которые она тщетно пыталась подавить.
— Аня, — выдохнула она, и это простое имя прозвучало как приговор. — Анечка...
— Мам, что случилось? — я попыталась вложить в голос спокойствие, но где-то в груди уже зарождался ледяной ком тревоги. — Ты плачешь? Голос такой... что-то с папой?
Она молчала. Эти паузы — я их ненавижу всей душой. Они всегда предшествуют словам, которые меняют всё. «У твоего отца рак». «Мы потеряли дом». Паузы — это мгновения, когда жизнь еще принадлежит тебе, а потом секундная стрелка делает шаг, и ты падаешь в пропасть.
— Мама, — повторила я жестче, чувствуя, как пальцы мертвой хваткой впиваются в кружку. — Говори.
— Его подставили, — наконец выдавила она, и слова полились сплошным потоком, будто прорвало плотину. — Аня, доченька, его подставили так, что не подкопаешься. Эти люди... эти твари... они забрали всё. Всё, что мы нажили. Всё, что твой отец собирал по крупицам двадцать пять лет. Буквально всё.
Я замерла. Мой мозг, привыкший к линейности, к четким линиям чертежей и продуманным планировкам, отказывался обрабатывать услышанное. Я смотрела на капли дождя, сползающие по стеклу, и пыталась сопоставить слово «подставили» с фигурой моего отца. Игорь Николаевич Воронцов. Человек, который никогда не повышал голос на мать. Который учил меня держать спину прямо, смотреть в глаза собеседнику и никогда, слышишь, никогда не брать чужого. Его подставили? Это абсурд.
— Что значит «всё»? — переспросила я, хотя ответ уже пульсировал в висках тяжелым, болезненным стуком.
— Дом. Счета. Компания. — Голос матери звучал глухо, будто она говорила из-под толщи воды. — Всё, что твой отец создавал. Его репутация. Наше имя. Ему грозит тюрьма, Анна. Настоящая. Надолго.
Слово «тюрьма» ударило меня под дых. Физически. Я сложилась пополам, уронив кружку, и горячая жидкость разлилась по столешнице, потекла на пол, но я даже не пошевелилась, чтобы ее вытереть. Тюрьма. Мой отец, который боится летать на самолетах и каждую осень сам утепляет окна в доме, заклеивая щели бумажными полосками. Который по субботам печет блины и ворчит, если я прихожу без предупреждения. Этот человек — в тюрьме.
— Это ошибка, — выдохнула я, чувствуя, как пол под ногами начинает раскачиваться, уходя в штопор. — Просто какая-то ошибка. Надо нанять адвоката. Найти деньги, чтобы...
— Нет денег, — оборвала меня мать с той пугающей, мертвенной прямотой, которая бывает только у людей, прошедших точку невозврата. — Совсем нет, Аня. Пусто. Все счета арестованы. Дом выставят на торги через месяц. Я не знаю, где мы будем жить. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю...
Она замолчала, и в трубке раздался звук, который я слышала всего несколько раз в своей жизни, — мать плакала. Не всхлипывала, не сдерживалась, а плакала навзрыд, как ребенок, у которого отняли самое дорогое.
Я не помню, как закончился тот разговор. Кажется, я сказала что-то успокаивающее, что-то из разряда «всё наладится», «мы что-нибудь придумаем», «я скоро приеду». Но эти слова были пустыми. Я произносила их автоматически, пока внутри меня разверзалась черная, ледяная пустота, которая начинала медленно, неумолимо затягивать всё, что я знала о своей жизни.
Я — Анна Воронцова. Мне двадцать пять. Я дизайнер интерьеров. Не звезда, конечно, но талантливая, как мне говорили наставники и первые заказчики. У меня есть своя маленькая студия на окраине города, которую я арендую вместе с подругой Ленкой. Есть съемная квартира с продавленным диваном, вечно капающим краном на кухне и плесенью в углу ванной, которую я никак не могу вывести. Есть мечта — открыть собственное бюро, делать проекты для тех, кто понимает толк в красоте. Я считала себя взрослой. Самостоятельной. Почти успешной.
Я была ребенком. Наивным, глупым ребенком, который не знал, что такое настоящая беда. Беда, которая приходит не в образе страшного диагноза или внезапной смерти, а в образе папки с документами, подписанных собственной рукой.
Следующие три часа я провела, не отрываясь от телефона. Пальцы дрожали так сильно, что я дважды промахивалась мимо иконки вызова. Звонки в банки подтвердили самое страшное. Меня переключали с одного менеджера на другого, каждый раз уточняя: «Вы дочь Игоря Николаевича Воронцова? Вам известно, что он выступает поручителем по...» Цифры, которые они называли, были такими огромными, что мой мозг отказывался их воспринимать.
— Пятьдесят миллионов по первому кредиту, — монотонно перечисляла девушка с приятным голосом, и каждое ее слово было как удар молотка. — Сто двадцать по второму, с учетом процентов. Тридцать — по третьему, под залог коммерческой недвижимости...
— Подождите, — перебила я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Сколько всего?
— Общая задолженность, включая штрафные санкции, составляет порядка четырехсот миллионов рублей, — ответила она с вежливым сочувствием. — Приношу свои соболезнования.
Я отключилась.
Четыреста миллионов. Я попыталась представить эту сумму. Мои сбережения — сто пятьдесят тысяч, которые я копила на новую машину, были песчинкой в пустыне. Продажа студии, если чудом найти покупателя за неделю, покроет проценты по одному из кредитов. Одному из двенадцати. Моя жизнь, моя работа, все мои планы — это была копеечная монета, брошенная в бездонную пропасть.
К вечеру, когда за окном сгустились сумерки и дождь перестал, сменившись тяжелой, давящей тишиной, я поняла одну простую и страшную вещь: спасти отца может только чудо. А в чудеса я перестала верить лет в пятнадцать, когда поняла, что принцы на белых конях существуют только в книжках, а в реальной жизни мальчики из параллельного класса сбегают при первой же серьезной проблеме.
Я сидела на полу в ванной, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на кафельной плитке. Вода в душе давно остыла, но я не чувствовала холода. Я чувствовала только, как внутри меня что-то ломается. Как трещит тонкая скорлупа моей иллюзорной безопасности, осыпаясь острыми осколками, которые впиваются в сердце.
Глава 2
Звонок от отца застал меня врасплох. Часы показывали почти восемь, я все еще сидела на полу в ванной, мокрая, продрогшая, с опухшим от слез лицом. Телефон завибрировал на раковине, и экран высветил: «Папа».
Я схватила его дрожащими пальцами, едва не уронив в воду.
— Папа! — выдохнула я, и мой голос сорвался на хрип. — Папа, что происходит? Ты где? Я звонила тебе три дня!
— Анечка, — его голос был чужим. Совсем чужим. Это был голос старика. Раздавленного, сломленного человека, у которого отняли не просто деньги — отняли смысл. — Прости меня. Прости, дочка. Я всё проиграл.
— Ты не проиграл! — затараторила я, цепляясь за соломинку, за любой лучик надежды. — Это мошенничество! Я читала про такие схемы, мы докажем, мы найдем юристов, которые...
— Нечего доказывать, — оборвал он меня с такой глухой, беспросветной тоской, что слова застряли у меня в горле. — Все документы подписаны моей рукой. Даже если я скажу, что меня обманули, что мне подсунули фальшивку, подписи — мои. Я доверился, Аня. Я поверил людям, которые говорили красиво и смотрели в глаза. Я — крайний. Я сяду.
Слово «сяду» прозвучало не как фигура речи. Оно прозвучало как окончательный, безоговорочный приговор.
— Сколько? — спросила я шепотом, хотя боялась услышать ответ.
— Десять лет. Минимум. Если не найду способ вернуть долги.
Десять лет. Моему отцу шестьдесят два. Десять лет тюрьмы — это приговор на всю оставшуюся жизнь. Он выйдет оттуда стариком. Если выйдет вообще. Если не сломается, не заболеет, не исчезнет в этой системе, которую я знала только по новостным сводкам и мрачным сериалам.
— Я продам студию, — начала я лихорадочно прикидывать варианты, хотя в голове была пустота. — Сниму все сбережения. Мамины украшения, бабушкино кольцо... что-нибудь придумаем, соберем...
— Ты не понимаешь, — голос отца задрожал, и я услышала в нем слезы. Взрослый, сильный мужчина, который никогда не плакал при мне, плакал сейчас, сжимая телефон дрожащей рукой. — Речь о сотнях миллионов, Аня. О нескольких сотнях миллионов. Это не те деньги, которые можно собрать, продав квартиру или студию. Это даже не те деньги, которые можно заработать, работая на трех работах до конца жизни.
Сотни миллионов. Цифра была такой огромной, такой абстрактной, что мой мозг отказался ее воспринимать. Я не могла представить такие деньги. Не могла представить, как можно потерять такие деньги.
— Как? — выдохнула я, чувствуя, как внутри поднимается глухая, беспомощная злость. — Папа, как ты мог... как ты позволил себе...
— Меня развели, — в его голосе зазвучала глухая, звериная злоба, направленная на самого себя. — Как последнего лоха. Как наивного щенка. Доверился не тем людям. Инвестировал в проект, которого не существует. А теперь кредиторы требуют возврата, а мне нечем отдавать. Я заложил всё, что можно было заложить. Дом, машины, бизнес, даже будущие контракты. Всё, Аня. Всё ушло в трубу.
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором, как наяву, пронеслась наша жизнь. Большой дом в пригороде с яблоневым садом, где мы каждое лето собирали варенье. Мамины розы — английские, капризные, которые она выхаживала как детей. Папин кабинет с дубовым столом, где пахло кожей и старыми книгами. Семейные ужины по воскресеньям, когда мы собирались все вместе и спорили до хрипоты о политике, о книгах, о том, стоит ли перекрашивать забор в саду.
Это всё исчезнет. Дом выставят на торги, и какой-нибудь чужой человек будет ходить по нашим комнатам, спать в нашей спальне, смотреть в окно, из которого я в детстве считала звезды. Мамины розы сровняют с землей, зальют бетоном, чтобы поставить мангал или парковку. Папин стол уйдет с молотка, и неизвестно, в чьей приемной он будет стоять. Наша память, наша история, наш мир — всё это превратится в прах.
— Я что-нибудь придумаю, — сказала я с уверенностью, которой не чувствовала. Голос прозвучал глухо, неестественно. — Папа, держись. Слышишь? Держись. Я что-нибудь придумаю.
Он не ответил. Я знала, что он не верит. И я сама себе не верила.
Следующие два дня прошли в тумане. Я существовала в каком-то сером, бессмысленном пространстве, где время текло иначе — тягуче, медленно, как патока. Я обзвонила всех, кого знала. Друзей семьи, коллег отца, знакомых, у которых могли быть деньги, старых партнеров, которые когда-то бывали у нас на ужинах.
Результат был один и тот же.
— Аня, дорогая, конечно, мы очень переживаем, — говорила жена партнера отца с фальшивой заботой в голосе. — Но сейчас такие сложные времена, сами понимаете... У нас у самих проблемы...
— Я подумаю, что можно сделать, — обещал бывший заместитель отца, и в его голосе я слышала облегчение от того, что он уволился три года назад и теперь не имеет никакого отношения к этому дерьму. — Перезвоню.
Он не перезвонил. Никто не перезвонил.
Сочувствие, обещания «подумать», тяжелые вздохи в трубку и тишина после. Никто не хотел связываться с многомиллионными долгами и уголовным делом. Никто не хотел рисковать своим благополучием, своей репутацией, своими деньгами ради чужой семьи. Я не винила их. Честно. Я бы тоже не захотела. В мире, где всё держится на деньгах, просьба одолжить несколько сотен миллионов звучит как безумие.
К вечеру второго дня я сидела в своей студии, уставившись на эскизы новых проектов, которые никогда не будут реализованы. Аккуратные линии, продуманная геометрия, игра света и тени — всё это было из другой жизни. Из жизни, где я могла позволить себе мечтать. Я смотрела на свои работы и чувствовала, как пустота внутри меня разрастается, заполняя собой всё пространство.
Я уже почти смирилась. Почти решила, что мы будем бороться. Что я найду работу, буду работать на трех работах, продам всё, что можно продать, возьму кредиты, которые никогда не смогу выплатить, и...
И ничего. Потому что четыреста миллионов не зарабатываются работой на трех работах. Их можно только получить в наследство. Или украсть. Или... Или продать себя.
Мысль возникла внезапно, как удар током. Я отшатнулась от нее физически — откинулась на спинку стула, будто меня толкнули. Но она уже впилась в мой мозг острыми, цепкими когтями, и я не могла ее вырвать.
Продать себя.
Я медленно перевела взгляд на темное стекло монитора и всмотрелась в свое отражение. В темноте я видела не себя — Анну Воронцову, дизайнера с горящими глазами и мечтами о собственном бюро. Я видела товар. Молодой. Симпатичный. Здоровый. Дорогой.
Меня вырвало. Буквально. Я едва успела добежать до туалета в коридоре, и меня вывернуло наизнанку желчью и остатками кофе, который я пила утром. Я стояла на коленях перед унитазом, дрожа всем телом, и меня трясло от одной только мысли о том, что мое тело — это актив, который можно монетизировать.
Но когда я поднялась, сполоснула лицо ледяной водой и посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной, я увидела не ту женщину, которая была там минуту назад. Я увидела человека, который только что принял решение.
Бледное, мокрое от слез лицо. Темные круги под глазами. Растрепанные волосы. Но взгляд уже был другим. Взгляд был взглядом игрока, который понимает, что колода мечена, но продолжает игру, потому что фолд означает смерть.
Вопрос был только в том, кому меня продать. И какова будет цена.
Глава 3
На третий день позвонила мать. Ее голос был странно спокойным. Слишком спокойным для женщины, чья жизнь только что рухнула, а мужу грозит тюрьма. В этой спокойной интонации было что-то пугающее, неестественное — как у человека, который уже всё для себя решил и теперь просто сообщает факты.
— Аня, — сказала она без приветствия, и я услышала, как она нервно затягивается сигаретой. Она бросила курить десять лет назад. — К нам сегодня приедет Александр Викторович. Ты помнишь его?
Александр Вересов.
Я замерла с телефоном у уха. Конечно, я помнила его. Друг моего отца, успешный бизнесмен, который появлялся на наших семейных ужинах раз в несколько месяцев. Всегда в идеальном, безупречном костюме, с ледяным, изучающим взглядом и легкой, едва заметной усмешкой на губах. Я помнила, как в шестнадцать лет краснела под его долгим, тяжелым взглядом. Как в восемнадцать впервые заметила, что он смотрит на меня не как на дочь друга, а иначе. Как в двадцать один я поймала себя на мысли, что он смотрит на меня как на женщину. Как на добычу.
— Я помню, — ответила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок, а в груди зарождается нехорошее предчувствие.
— Он хочет помочь, — голос матери дрогнул, потеряв ту фальшивую спокойную интонацию. — Аня, он говорит, что может закрыть все долги. Все до копейки. И отца не посадят. Вообще. Вопрос закроют раз и навсегда.
Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой бешеной силой, что я услышала пульс в ушах. Громко, навязчиво, как метроном.
— На каких условиях? — спросила я, хотя уже знала ответ. Знала еще до того, как задала вопрос. Знала с той самой минуты, когда мать произнесла его имя.
Мать молчала. Молчала так долго, что я успела насчитать до тридцати, и каждая секунда этой тишины была тяжелее предыдущей.
— Мама, — мой голос прозвучал жестче, чем я хотела. — Я спрашиваю: на каких условиях?
— Он хочет на тебе жениться, — выдохнула она одним долгим, мучительным выдохом, и в этом выдохе я услышала всё: стыд, унижение, страх, надежду и отчаяние. Всё сразу. — Аня, он говорит, что давно тебя... что у него серьезные намерения. Что он обеспечит тебя, обеспечит нас. Что отец будет в полной безопасности.
Я закрыла глаза. В голове набатом билась только одна мысль: вот оно. Чудо, о котором я просила. Только чудеса никогда не бывают бесплатными. И эту цену придется платить мне.
— Он старше тебя на двадцать лет, — добавила мать торопливо, словно это было главным возражением, которое можно смягчить. — Но он хороший человек, Аня. Он всегда был порядочным с нами. Он не какой-нибудь... он уважаемый человек. В хорошем смысле. И он...
— Он покупает меня, мама, — перебила я, и мои слова повисли в воздухе, как пощечина. — Давай называть вещи своими именами. Он покупает меня. Как покупают дом, машину или дорогую картину.
Мать всхлипнула. Я слышала, как она пытается взять себя в руки, как зажимает рот ладонью, чтобы не разрыдаться в трубку.
— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Тогда мы потеряем всё, — произнесла она, и ее голос стал чужим, мертвым. — Аня, прости меня. Прости, что я не могу защитить тебя. Прости, что я вообще это говорю. Но твой отец... он не выдержит тюрьмы. Ты же знаешь его. Он умрет там. В первый же год. От инфаркта. Или руки на себя наложит. Я его знаю, Аня. Он не переживет позора.
Я знала. Я знала своего отца. Гордый, принципиальный, несгибаемый. Человек, для которого честь была не пустым словом. В тюрьме он сломается. Или хуже.
— Когда он приедет? — спросила я, и мой голос прозвучал ровно, спокойно, как у человека, который подписывает контракт, а не продает свою свободу, свою душу, свою жизнь.
— Сегодня вечером. В семь.
Я посмотрела на часы. Было пять часов четырнадцать минут. У меня было меньше двух часов, чтобы надеть маску, которая должна будет продержаться не один день, не месяц — возможно, всю оставшуюся жизнь.
— Я буду, — сказала я и отключилась, не попрощавшись.
Я помню, как собиралась к родителям, как стояла перед открытым шкафом и смотрела на свои вещи, которые вдруг показались мне чужими. Я не знала, что надевают женщины, когда продают себя. Не знала, какую роль нужно сыграть.
Я выбрала темно-синее платье — строгое, элегантное, с длинным рукавом и скромным вырезом. То самое, в котором он видел меня на прошлом новогоднем корпоративе отца. Он тогда подошел ко мне с бокалом шампанского и сказал: «Анна, вы сегодня прекрасны». И в его голосе было что-то такое, от чего мне захотелось накинуть пиджак, спрятаться, исчезнуть.
Я нанесла макияж — спокойный, деловой, без вызова. Никаких ярких губ, никаких smoky eyes. Я хотела выглядеть взрослой, рассудительной, готовой к серьезному разговору. Я не хотела выглядеть как девушка, которую покупают.
Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала женщину, которая смотрела на меня оттуда.
У нее были мои глаза — серые, с золотистыми искрами, которые отец называл «чертовщинкой». Мои волосы — темные, длинные, уложенные в аккуратный, строгий узел на затылке. Мое лицо — с точеными скулами, высоким лбом и чувственным ртом, который никогда не умел лгать.
Но взгляд был чужим. Взгляд был взглядом человека, который поставил на кон всё, что имел, и знает, что проиграет эту партию, но продолжает игру, потому что не имеет права сдаться.
Я достала из шкатулки бабушкины серьги — маленькие бриллианты в старинной оправе. Надела их, хотя руки дрожали так сильно, что я едва попала в прокол. Это была моя броня. Моя дань памяти о том, кем я была до того, как мое имя превратилось в пункт сделки.
В половине седьмого я вышла из дома. Дождь кончился, но воздух был тяжелым, влажным, пропитанным запахом мокрого асфальта и прелых листьев. Я села в машину — старенький «Форд», который сама купила два года назад, — и завела двигатель. Рулевое колесо дрожало в моих руках, но я не была уверена, что это дрожь машины, а не моя собственная.
По дороге я включила радио, но выключила через минуту — каждая песня казалась насмешкой, каждой любовной лирикой мир издевался надо мной.
Глава 4
К семи я была у родительского дома. У дома, который через месяц перестанет быть нашим. Я стояла на крыльце под тяжелым, серым небом, смотрела на темные окна, за которыми когда-то горел уютный, теплый свет, и чувствовала, как внутри меня умирает последняя девочка, которая верила в любовь, в справедливость, в то, что все будет хорошо.
Я вошла без стука.
В прихожей пахло знакомым — деревом, лаком, мамиными духами. Но этот запах теперь казался чужим, как запах дома, в котором скоро будут жить другие люди. Я сняла туфли, повесила пальто на вешалку — на то самое место, которое было моим с пятнадцати лет, — и прошла в гостиную.
Отец сидел в кресле у окна, ссутулившийся, постаревший на десять лет за эти три дня. Его руки, которые я помнила сильными, уверенными, лежали на подлокотниках безжизненно, как плети. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в пол, в одну точку, и я поняла, что он даже не слышал, как я вошла.
Мать суетилась на кухне, накрывая стол. Я слышала звон посуды, стук ножа по доске, ее прерывистое дыхание. Она готовила так, будто от этого ужина зависела жизнь — нарезала сыр, выкладывала на блюдо фрукты, доставала из серванта хрусталь, который берегли для самых больших праздников. Это было унизительно. Эта попытка создать иллюзию благополучия, это раболепное желание угодить человеку, который пришел забрать самое дорогое.
А он — Александр Викторович Вересов — уже был здесь.
Он стоял у камина, в темно-сером, безупречно сшитом костюме, с бокалом дорогого виски в руке. Огонь в камине не горел — было не сезон, — но он стоял так, будто позировал для фотографии. Владелец жизни. Хозяин положения. Человек, который привык получать то, что хочет.
Он медленно повернулся, когда я вошла, и его взгляд — тяжелый, изучающий, раздевающий — прошелся по мне с головы до ног. Я чувствовала его почти физически, как прикосновение холодных пальцев к коже.
— Анна, — он произнес мое имя так, словно пробовал его на вкус, растягивая гласные. В его голосе было удовлетворение. Спокойная, уверенная радость коллекционера, который наконец-то получил в свою коллекцию экземпляр, за которым охотился годами. — Вы стали еще красивее. Я всегда говорил, что время работает на вас.
Я не ответила. Я смотрела на него и видела не мужчину — я видела сделку. Я видела ценник на своей свободе, на своем теле, на своем будущем. И этот ценник составлял четыреста миллионов рублей.
— Садись, дочка, — голос отца прозвучал глухо, срывающимся баритоном. — Нам нужно поговорить.
Я села напротив Александра. Между нами был низкий столик, на котором мать уже расставила закуски: красную икру в хрустальной розетке, тонко нарезанную семгу, сырную тарелку, фрукты. Бутылка дорогого коньяка стояла в центре, рядом — цветы, которые он привез. Красные розы. Слишком яркие, слишком навязчивые, слишком пахнущие парфюмом, а не садом. Розы, которые покупают, когда хотят произвести впечатление.
Мать вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Она была бледна, под глазами залегли черные тени, но она держалась — пыталась улыбаться, пыталась выглядеть радушной хозяйкой. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочитала мольбу. Не скандаль. Не спорь. Соглашайся. Пожалуйста.
Александр подождал, пока мать сядет рядом с отцом, и только тогда заговорил. Его голос был деловым, спокойным, безжалостным — как у прокурора, зачитывающего приговор.
— Я знаю о вашем положении, Анна, — начал он, делая медленный глоток виски. — Игорь Николаевич рассказал мне всё в деталях. Должен сказать, ситуация более чем сложная. Кредиторы уже подали заявления. Следственный комитет рассматривает вопрос о возбуждении уголовного дела по статье о мошенничестве в особо крупном размере.
Каждое его слово падало на стол, как гиря.
— Но, — он сделал паузу, выдерживая театральную паузу, и я поняла, что он наслаждается этим моментом, — ситуация решаемая. При определенных условиях.
— Решаемая? — переспросила я, и в моем голосе прозвучала сталь, которую я не знала в себе. — Вы имеете в виду, что вы можете решить ее. За определенную плату.
В комнате повисла тишина. Мать замерла с бокалом в руке. Отец поднял голову и посмотрел на меня с такой болью, что у меня сжалось сердце.
Александр улыбнулся. Улыбка была холодной, но в глазах — темно-серых, почти черных — промелькнуло что-то живое. То ли уважение к моей дерзости, то ли предвкушение. Он всегда любил непокорных. Я знала это. Он говорил об этом за ужинами, когда я была подростком, — о том, что скучные женщины ему неинтересны.