– Я тебя очень прошу, пока не приходи. Я что-нибудь придумаю и позвоню тебе, – просила она.
– Хорошо. Только придумай побыстрее, а то я долго не вытерплю.
– У меня есть мысль… Можно попробовать… Сина провела надо мной обряд. Но я хочу отказаться от дара. У тебя были такие глаза, когда я высушила цветы! Мне со стыда хотелось выпрыгнуть в окно. А когда ты отдавал Пита на передержку, я думала, у меня разорвется сердце. Я так больше не могу…
– Может, тебе нужна моя помощь? Я хочу посмотреть, как ты откажешься от дара.
– Не надо строить из себя камикадзе, Серж! Это небезопасно.
– Что небезопасно? Для кого?
– Обряд. Для всех, но особенно для меня.
– Как это? Объясни, я не догоняю. Что может случиться?
– Все может случиться. Совсем всё… Целую! – Энжи отключилась.
Время тянулось липким гудроном, волочилось за ногами, обездвиживало, топило в черной жиже. Я не выпускал из рук мобильник, бесконечно тыкая по экрану в поисках новых сообщений или пропущенных звонков.
Я вздрогнул, когда телефон наконец зазвонил. Энжи провела для меня инструктаж, и я пообещал, что сделаю все, как она сказала. Спорить было бесполезно, она все решила.
Ближе к двенадцати ночи я был у нее.
Энжи, абсолютно голая, стояла в металлическом тазу. Вокруг горели свечи, освещая идеальные пропорции тела. Я не мог отвести глаз и любовался ей. Хотелось ее касаться, нежно поглаживать, крепко прижимать. Но она как будто ушла в себя, отгородившись от меня серьезным взглядом.
Рядом стояли ведро с водой и ковш. Книга, фонарик и топор лежали на столе. Энжи дрожала, хотя в доме было тепло. Под глазами отеки, как будто она ревела несколько дней, решаясь на что-то фатальное. При этом никакие эмоции не портили идеальной красоты ее лица, мимика оставалась спокойной и привлекательной. И тут шарик тревоги взорвался во мне от осознания, что «совсем всё» может быть совсем. Всё. Для нее.
Я вспотел. Страх зарядил мне в дыхалку, и я неритмичными рывками хлебал воздух.
– Принеси первый снег, – попросила она.
– Энжи, ты в своем уме? На улицу-то давно выходила? Вообще-то лето на дворе. Где я тебе снег возьму? – нервно проворчал я.
– В морозилке лежит пакет, – раздраженно ответила она.
Я сбегал на кухню и достал снег из холодильника. Тело чесалось, и слезились глаза. Хотелось самому обтереться снегом, чтобы унять зуд.
– Серж, подойди ко мне, – попросила она. – Вываливай снег в таз.
Все уже было готово, но она медлила. Я зашелся сухим кашлем. У нее полились слезы, собираясь каплями на подбородке.
– Может, не надо? – спросил я. – Наверняка есть другой способ.
Она отрицательно мотнула головой.
– Надень. – Энжи сняла свое кольцо, когда-то перекатанное из маленького крестика на тонкой цепочке, и подала его мне.
Трясущимися руками я попытался натянуть кольцо хотя бы на мизинец, получилось только наполовину.
– Теперь отойди! – скомандовала Энжи. – И не прикасайся ко мне, что бы ни случилось, пока я не закончу. Ты понял?
Она зачерпнула ковшом воду и стала лить себе на голову. Ее голос гудел в моей голове:
Лей воду, пей воду,
Дар бери, давай свободу!
Отрекаюсь, отдаю. Отрекаюсь, отдаю.
Снегом талым, росой васильковой
Смывается время мое,
Гаснет искра твоя,
К себе прежней возвращаюсь.
Мне стало мучительно жарко. Когда Энжи повторяла свою речь во второй раз, свечи вокруг нее разгорелись костром.
Я метнулся тушить пожар, но она рукой показала мне: «Стоп!» Пламя разрасталось, и я уже не видел Энжи, но слышал ее слова: «Лей воду, пей воду…»
Сзади послышался гул. Я побежал на кухню. Из крана полным напором лилась вода. Я закрыл кран, но вода не остановилась. Гул слышался и из ванной тоже. В санузле выбило заглушку на трубе, и вода хлестала фонтаном. Я пытался перекрыть кран, а вода все бежала и бежала. Мне мешало кольцо, я боялся, что его смоет водой и план Энжи не сработает. Я доверял ей.
Вскоре воды стало по щиколотку, и я кинулся обратно в комнату. Вода была уже и там, но огненное кольцо не гасло, а комната наполнялась паром. У меня подкашивались ноги, и я долбанулся об косяк головой.
Искристо замкнуло проводку, и со щелчком выбило пробки на электрощитке.
Я не знал, вызывать ли пожарных, или аварийную службу, или неотложку, или всех сразу. Какие же мы с Энжи психи! По нам смирительные рубашки плачут. И во всей этой вакханалии голос продолжал: «Отрекаюсь, отдаю. Снегом талым, росой васильковой…»
Я встрепенулся, когда Энжи замолчала. Как будто кто-то перекрыл воду и потушил огонь. Я включил фонарик и метнулся к Энжи.
Она сидела на полу, ступни ее оставались в тазу.
– Все нормально? – с надеждой спросил я.
– Серж, открой окно, надо проветрить, – всхлипывая, сказала она и застонала, прижимая руки к груди.
Я опустился возле нее и помог ей вытащить ноги из таза. Она продолжала стонать и сжиматься, как будто стены, пол и потолок одновременно давили на нее. Я схватил мобильник, чтобы вызвать врача, но он, сволочь, разрядился.
– Что? Что дать тебе, Энжи? Где у тебя аптечка? – Я заметался по комнате, но не мог оставить ее.
На груди и на спине Энжи пробивались бугры, я почувствовал себя в кошмарном сне, из которого не выбраться. Бугры росли, а Энжи корчилась от боли и подвывала, подавляя крик. На лбу собирались складки, сетка морщин натягивалась вокруг глаз, опуская отяжелевшие веки, кожа морщилась и обвисала, волосы теряли цвет.
«Нет! Стоп!» – мысленно вопил я, стараясь не причинять Энжи еще больше страданий своим ужасом.
Я потер глаза и дал себе пощечину.
– Энжи, что мне делать? – Мне казалось, я схожу с ума.
– Серж, зови меня как раньше – Желька, – выдавила она измученно.
Я лег на мокрый пол и заорал.
– Сереж, не надо. Кто-нибудь полицию вызовет.