В ответ получил лишь усталое молчание и только потом тихий, растерянный ответ:
– А пёс его знает.
– Хы. Так сильно головой ударить? Забыл куда ехал?
– Не забыл. Домой.
– Дело хорошее. А дом-то у тебя где? Это помнишь?
– На севере.
– Так тебе с нами не по пути. Эта дорога на юг.
– Южная дорога ведёт в Липовец.
– Дальеко есть?
– Если считать от столицы – триста вёрст. Лигами – двести восемьдесят.
– И там есть что?
– Большой город. Порт. Корабли в чужие края уходят.
– Заработать сможем?
– Ещё как сможете. А потом и уплыть куда пожелаете. И я бы, может, тоже…
– Что?
– Тоже с вами… В чужие края…
Ну, ясно, за море сбежать хочет. Подальше от здешней стражи. Бенедикт хмыкнул.
– Вон как. Умные люди в столицу на Купальский ярмарка, а мы за триста вьёрст кисьеля нахлебать.
– Возьмёте меня, – выговорил ночной брат неожиданно твёрдым голосом, – в Липовце получите ещё столько же, сколько при мне было. Или даже вдвое.
– О-у? – усомнился Бенедикт.
– У меня там… э… родня. Я ж из хорошей семьи. Высокого рода. В столицу меня учиться отправили.
– Видать, ты, господин, не тому учился.
– Ох, не тому. Так возьмёте?
Бенедикт помолчал, производя в уме сложные подсчёты. Видно, золота при ночном брате было много. Точно, ограбил кого-то и со своими делиться не захотел. Вот они его и того, вразумили по-своему.
– А не обманьешь? Клятва?
– Вот, гляди, крест на том целую.
– Не, ты, господин, давай по-вашему. Как там у ночных братьев положено?
– Век воли не видать.
– Нет. Веры тебе никакой нет. Ты уж давай по-
настоящему, как у вас между своими заведено. Как там есть? На морье-океяне…
– Ладно. На море-окияне сидит вошь на аркане, сидит в дыре, на камне-алатыре. Слово моё крепко, слово моё твёрдо. Кто тот камень сгложет, тот клятву мою переможет.
– Вот-вот. Это есть правильно. А расписку после напишьешь. Грамотный?
– Да. Напишу.
– Договорились, – отрубил Бенедикт.
– А ты клятвы не дал, – хмуро сказала Арлетта. Не очень-то верила, что обещанные деньги удержат Бенедикта от соблазна получить награду за беглого. И тогда выйдет, что она, Арлетта, во всём виновата. Может, лучше было бы бросить ночного брата там, на дороге.
В Студенце дела были не слишком хороши. Городское начальство мзду приняло охотно, настоящего ночного братства в городе не имелось, толпы? гвардейцев, горящих желанием изловить беглого преступника, тоже. Торг большой, каждый день, от восхода до заката. Вроде бы работай, сколько хочешь. А канат повесить некуда. Вместо стен – тын из заострённых кольев. Высоких деревьев нет. Домишки кругом маленькие, в один этаж, редко где светёлка или, по-фряжски, мансарда. Не к церкви же его цеплять? Этого, ясное дело, никто не позволит.
– Работаем партер? – спросила Арлетта.
– Нон, чьюма болотная, – выругался Бенедикт, – перш.
Арлетте сделалось его жалко. Перш он ненавидел. Но делать нечего. Одним партером много не заработаешь, а они уже неделю без дохода живут, если не считать денег ночного брата. Но золото Бенедикт припрятал сразу. Если ночной брат и всё остальное честно заплатит, в Липовце наступит конец их странствиям. Однако и до Липовца надо что-то есть.
– Не бойся, – сказала она, – я не ошибусь.
Но Бенедикт в утешениях не нуждался.
– Эх, музык бы нам, – бормотал он, отыскивая в сундуке пояс с петлёй для перша, – ля музык сердца мягчить, кошели развязывать. Эй, господин честный странник, ты на чём-нибудь играть умеешь? В благородных семействах, я слыхал, учат. Тебя учить?
– А как же, – томно, по-благородному растягивая слова, ответствовал ночной брат, – на клавикордах. Господин учитель об меня три указки сломать изволили.
– Вот что значит высокое воспитание, – хмыкнул Бенедикт.
– Клавикордов в кустах для вас, господин, не припасли, – съехидничала Арлетта. – получите бубен.
– Ого! – сказал ночной брат.
Бубен у них был старинный, украшенный медными фигурками пляшущих шпильманов, которые Арлетта очень любила ощупывать, когда была помладше, и двенадцатью колокольчиками. От дедушки остался. Кожу Бенедикт дважды перетягивал, но ведь не в коже дело.
– Когда народ собирать надо будет – стучишь вот так. Трам. Трам. Трам. Когда она наверх полезет, тогда вот так, якобьи тревогу бьёшь. Поньял?
– Понял, – сказал ночной брат и завозился перед зеркалом, подновляя осыпавшиеся веснушки.
Бенедикт, кряхтя, вытащил уложенные во всю длину повозки две части трёхсаженного составного шеста и тонкую поперечную перекладину.