Теория потерь

Глава 4. Ника. Объединение событий

Время то двигалось, то тянулось, то, стояло на месте, то скакало, то ползло, то просто шло.

Я существовала теперь между кардинально разными полюсами.

На одном полюсе находился дом. Дом, где тихой тенью бродила мама, где отпускала свои ядовитые замечания Аглая, от которой я скрывалась в своей уютной маленькой комнате. В комнате той стояла большая панцирная кровать со старомодными круглыми шишечками, навинченными на столбики по её бокам, большой письменный стол у окна, папино любимое высокое кожаное кресло, перешедшее мне от него по наследству, огромные открытые полки с книгами и учебниками, и такой же старый, как кровать, платяной шкаф с плохо закрывающейся дверцей, из которого вечно вываливалось огромное пуховое зелёное одеяло, купленное мне мамой на случай холодных зим.

На противоположном полюсе теперь окончательно поселился Вадим.

Я не знала, как соединить эти полюса: вводные были мне хорошо известны, но подходящих формул для решения не существовало. Хотя я по-прежнему верила в себя и считала, что решение всё-таки найдётся, нужно лишь чуть больше времени на обдумывание. А пока я пряталась от поисков выхода на университетской кафедре. Там всё шло своим ходом: не утихали бесконечные битвы за расписание, коллоквиумы сменялись семинарами, корректировались индивидуальные планы моей научной деятельности.

Соня совсем выпала из течения моей жизни. Я очень нуждалась в ней, хотела обсудить сложившуюся ситуацию, попытаться объяснить свой выбор, хотя и сама понимала его неясно. И нельзя сказать, что я не делала шагов к примирению: дважды я заходила к ней домой, но её саму не заставала. Один раз дверь мне открыла Анна Семёновна, втянула за руку в квартиру, затащила в кухню, усадила за стол и начала расспрашивать меня обо мне и маме, попутно отрезая от свежеиспечённого капустного пирога пышный душистый кусок. В ответ на мои вопросы о Соне только махнула рукой:

—Да разве её застанешь — премьера на носу, у неё сейчас, как у денщика перед парадом, ни сна, ни отдыха. Приходит под утро, замертво на кровать валится, встаёт — и снова бежать, только чмокнёт в щёку, вся в своих булавках да лоскутах, ни дать ни взять — Хлестакова на курьерских.

Во второй раз я и вовсе никого не застала дома — лишь Дик, давно считавший эту квартиру своей собственной, звонко лаял за дверью в ответ на мой стук.

Но как-то утром, торопясь на работу, я увидела в почтовом ящике красивый большой конверт. Потянула его и достала пахнущий свежей типографской краской бумажный пакет, внутри которого лежали два приглашения — для меня и мамы — на свадьбу Софии Казанцевой и Романа Друбича.

Нужно было срочно искать пути к примирению. Но пока я раздумывала над решением этой задачи, она разрешилась сама и просто — в абсолютно Сонином стиле. В тот же вечер я вернулась домой усталая и взвинченная неприятным разговором со своим научруком, отругавшим меня за затягивание очередной главы диссертации, над которой мы тогда работали. Дверь мне открыла непривычно оживлённая мама:

—А у нас Сонечка сидит! Больше часа тебя дожидается!

Я ринулась в гостиную. Со стоявшего в ней дивана уже поднималась навстречу загорелая, но сильно похудевшая Соня.

— Загорела и похудела, — констатировала я, остановившись и оглядывая её с ног до головы, как переменную, значение которой внезапно и без предупреждения изменилось. — Гастроли?

— Гастроли, —кивнула Соня, улыбаясь во весь рот, и тут же, безо всякого перехода, будто и не было того вечера в переулке, будто вовсе не от меня как от зачумленной бросилась она тогда в темноту, радостно затараторила:

— Ронь, ну что остались силы после грызения гранита науки, хочу тебе эскизы платья показать своего и подруги невесты? Да, подруга невесты?

Она пристально смотрела на меня своими бездонными шоколадными глазищами.

Я даже не сразу нашлась, что ответить — настолько легко, без единого слова о случившемся, она перепрыгнула через всё, что между нами произошло в тот памятный вечер. Я так не умела. Я бы, наверное, ещё неделю выстраивала подходящую формулу примирения, вычисляла верную последовательность слов. А Соне для этого не требовалось ничего, кроме желания снова быть рядом.

Наконец я решила, что подходящие слова найдены:

— А приглашения зачем же в ящик бросили? Уж подруге невесты можно было всё-таки и лично вручить.

Соня фыркнула и закатила глаза с таким выражением, с каким обычно рассказывают о совсем безнадёжных, но горячо любимых родственниках.

— Это отдельная история, — она махнула рукой. — Я с гастролей звонила Ромке, ругалась, что приглашения ещё не готовы — макет мы с одним художником давным-давно утвердили, я и говорю:

-- Беги, срочно печатай, только Нике и её маме сама занесу, когда вернусь, лично. А Ромка, видимо, только первую половину фразы услышал — про «беги, печатай»— и всё, отключился, ничего больше не слушал. Примчался, забрал готовые конверты и куда, ты думаешь, рванул в первую очередь? К тебе. Только заходить не решился, просто в ящик опустил.

— Он меня до сих пор боится, — констатировала я не без удовольствия.

— Он тебя будет бояться до самой смерти, — серьёзно кивнула Соня. — Я ему говорю: Рома, это же Ника, а не прокурор. А он мне: у неё взгляд такой, будто она уже мысленно меня на ноль умножила.

Я расхохоталась — впервые за долгое время не натужно, не для вида, а по-настоящему.

— А с рестораном как, определились уже? — спросила я.

Соня на секунду замялась, будто подбирая слова, потом улыбнулась:

— Ромка нашел неплохой вариант, — сказала она чуть быстрее, чем следовало, и тут же поспешно перевела разговор на платье.

Я не стала докапываться. Что-то подсказывало мне, что «Ромка нашел» как и обычно означало «Соня выбрала сама, а Ромке просто сказала, куда прийти», но выяснять это вслух означало бы дать себе лишний повод для шутки про хвостик — а рушить атмосферу вечера я не хотела.

Потом мы ещё смотрели эскизы платьев, они были безупречны, в соответствии с тонким художественным вкусом Сони. И мои мерки, и мои пожелания она знала на зубок.

Мы ещё обсуждали список гостей, вернее, Соня зачитывала имена, а я давала им четкие короткие характеристики, как вдруг случилось то, чего я не помнила уже много лет: мама поднялась, ни с того ни с сего подошла к закрытому пианино, откинула крышку и, будто продолжая какой-то свой внутренний разговор, начала играть.

Мама, вопреки очевидному, не пела дома для себя. Голос, который каждый день звучал в стенах музыкальной школы для чужих детей, дома молчал годами, будто певческий дар, единожды запертый, умел открываться только по расписанию, только для чужих, но не для собственной дочери и уж тем более не для себя самой или Аглаи.

Мы с Соней замолчали одновременно, не сговариваясь, — так замолкают, когда боятся спугнуть что-то очень нежное. Мамин голос, тот самый, консерваторский, много лет скрытый от нас где-то на дне ее души, зазвучал в гостиной впервые за целую вечность — чистый, высокий, немного дрожащий сначала, а потом всё увереннее. Я не помню, что она пела. Помню только, что смотрела на Соню, а Соня смотрела на маму, и в её глазах стояли слёзы —те самые, детские, которые появлялись у неё всякий раз, когда она видела что-то, по её словам, «слишком красивое, чтобы не заплакать».

Когда мама закончила и опустила руки на клавиши, несколько секунд в комнате стояла звенящая тишина. Потом Соня захлопала первой, а за ней и я — и мама, смутившись, как девочка, вдруг так музыкально рассмеялась.

- Ну, Екатерина Павловна, если вы откажетесь на моей свадьбе спеть, ноги моей не будет больше в этом доме! — Соня, сияя, смотрела маме прямо в глаза.

Удивительно, как и все в тот вечер, но мама не стала отказываться, а только чуть кивнула в знак согласия:

-- Конечно, моя девочка, конечно, мне так хочется, чтобы ты была счастлива всю свою долгую-долгую жизнь, я обязательно спою все, что ты захочешь.

Потом добавила:

- Если пианино будет.

- Не переживайте, тетя Катя. Не то, что пианино, рояль будет, самый настоящий рояль, — и Соня улыбнулась, как умела улыбаться только она.

В один из вечеров, когда я уже почти забыла, чего жду — звонка или тишины, — Вадим подкараулил меня у самого выхода из университета. Я заметила его не сразу: он стоял чуть поодаль, у ограды сквера, засунув руки в карманы, и смотрел на здание вуза снизу вверх с тем особенным выражением, какое бывает у человека, разглядывающего то, что ему явно не по карману. Огромные окна, тяжёлые двери, из которых свободно, не оглядываясь, входили и выходили люди в строгих пиджаках, с папками подмышкой — для него всё это было чужим миром, куда его не звали и куда сам он никогда бы не сунулся без крайней нужды.

Я как раз что-то втолковывала двум своим студенткам — кажется, про распределение Пуассона, которое у них упорно не желало сходиться на семинаре, — и краем глаза заметила, как Вадим, увидев меня в этой роли, весь как-то подобрался, посуровел лицом. Позже я поняла: это была зависть, самая обыкновенная, мужская, уязвлённая зависть — оттого что я здесь своя, а он тут гость, которому не полагается даже расписания.

Справиться с этим чувством по-другому Вадим не умел — только показать что-то в ответ. Едва мы отошли от здания, он выудил из кармана куртки увесистый, с торчащей антенной телефон и, будто невзначай, повертел его в руке.

— Слышала про такие? Мобильный, —сказал он с гордостью человека, показывающего долгожданный трофей. — Кореш подогнал.

По правде говоря, зависти к Вадиму я не испытывала ни малейшей — и на аппарат смотрела с чисто научным любопытством: мне, как и любому, кто обитал на кафедре точных наук, было по-настоящему интересно, как эта штука вообще работает в реальности. Я повертела телефон в руках, разглядывая антенну, спросила о дальности сигнала, — и Вадим, кажется, вновь расстроился, из-за того, что я не оценила статус вещи ровно так, как он рассчитывал.

Мы пошли дальше, обсуждая какие-то мелочи, и, когда поравнялись с рестораном — тем самым, знаменитой на весь город «Прагой», с её зеркальными залами и вечной вереницей чёрных машин у входа, — я, погружённая в свои мысли о предстоящей Сониной свадьбе, вздохнула вслух, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Вот сюда бы Соне, да разве по карману такое — это же сумасшедшие деньги за один банкет.

— А зачем тебе туда? — тут же встрепенулся Вадим, явно сбитый с толку. — Хочешь — устрою. У меня тут есть знакомые, ещё и скидку сделают.

— Да не мне, — отмахнулась я. — Соне, подруге моей. Свадьба у неё скоро. Но не нужно уже ничего устраивать: они с Ромкой другое место нашли, у Сони в театре, рояль там точно есть, мама моя обещала спеть для них.

Вадим ничего на это не ответил — только чуть заметно, перекатились желваки на его скулах. Я тогда не придала этому особого значения. Да я и никак не могла вообразить, что каким-то немыслимым образом в очередной раз задела его самолюбие. Гораздо позже до меня дошло, что в его голове все эти люди, вещи и события сплелись в блестящий разноцветный шар недосягаемой для него галактики. Как ребенок, лишенный в детстве элементарной заботы и тепла, он жаждал реванша и бесился от мысли, что по-прежнему есть в этом мире что-то ему недоступное, даже если оно и не было ему нужно.

— Ну, дело хозяйское, —сказал он наконец, с деланным равнодушием. — Я ж понимаю, что я посторонний. А в каком театре она работает? Подруга твоя?

— В театре, Вадим, не работают, а служат, — зачем-то заявила я.

— Ну, есесенно! — лениво процедил Вадим.

В голосе его не было ни капли обиды — только спокойная, будничная констатация факта. Теперь, вспоминая тот вечер, я различаю за этим спокойствием совсем другое: глухую, вызревающую где-то в глубине уязвлённость, которой предстояло взорваться далеко не сразу — но обязательно взорваться. В тот же момент я наивно считала, что в этой ситуации нет никакого повода для обиды и, приняв его расспросы за искренний интерес, стала в подробностях рассказывать ему о нашей дружбе с Соней, о её работе, о маме и о предстоящем важном событии.

Зал театрального фойе, который Соне выделили по доброй дружбе с завхозом, был украшен настолько скромно и настолько со вкусом, что сразу становилось ясно: тут работала не свадебная индустрия, а человек, который умеет из ничего сделать красоту — тюль, немного живых цветов, десяток свечей в старых театральных канделябрах, найденных, видимо, где-то в реквизиторской. Соня, в платье собственного пошива — простом, без единой лишней складки, но с таким безупречно точным кроем, что даже я, совершенно не разбирающаяся в моде, ощутила что-то похожее на восхищение точной формулой, — казалась абсолютно, до неприличия счастливой.

Гостей было немного — человек тридцать, не больше, и почти все — люди, у которых, что называется, было что сказать: несколько театральных, острых на язык, но безупречно интеллигентных в своей иронии — из тех, кто умеет пошутить на грани, ни разу через неё не переступив; мы с мамой; Анна Семёновна — сдержанная, прямая, в неброском, но явно дорогом костюме, с той особенной осанкой, которая появляется у человека после многих лет выступлений перед классом, Анна Семёновна всю жизнь преподавала русский язык и литературу в одной престижной московской школе; рядом с ней — её троюродная сестра откуда-то из Подмосковья, Валентина, попроще манерами, но тоже, видно, из «своих», начитанных, — она то и дело вставляла в разговор цитаты, слегка их путая, чем немало веселила окружающих. За соседним столом сидела совсем древняя, сухонькая старушка в старомодной шляпке — Ромкина бабушка, единственная его родня на этом празднике; она почти не вставала с места и смотрела на внука с выражением тихой, немного растерянной гордости, будто до конца не веря, что дожила до такого дня.

Тосты пошли один за другим. Анна Семёновна говорила недолго, но каждое слово было точным, как и полагается человеку, всю жизнь учившему детей ценить хорошую фразу. Потом поднялся кто-то из театральных, вроде бы, помощник режиссёра, и произнёс тост, изящно вплетя в него цитату не то из Шекспира, не то из какой-то текущей постановки — про то, что «браку, как и хорошей пьесе, нужна крепкая режиссура, но лучшая режиссура — та, которую никто не замечает». Зал одобрительно засмеялся — умно, не грубо.

А потом наступила тишина иного рода — мама вдруг поднялась со своего места, стягивая с плеч шаль, в которую до этого времени куталась. Я совсем не узнала платье, в которое она была одета: тёмно-синее, длинное, с каким-то благородным старомодным блеском в ткани — я готова была поклясться, что никогда не видела его прежде. Оказывается, всё это время в глубине маминого гардероба хранился целый пласт её прежней жизни, о которой я, если вдуматься, почти ничего не знала.

Она подошла к старому роялю в углу зала, села, чуть крутанув вращающийся табурет, взмахнула руками, нежно касаясь клавиш и запела. Голос её, который я помнила только домашним, приглушённым, здесь, в акустике высокого зала, вдруг раскрылся во всю свою настоящую силу — и я поняла, поражённая, что все эти годы слышала лишь бледную тень того, кем она когда-то была. Зал стих мгновенно и полностью , так стихают только тогда, когда происходит что-то настоящее. Я смотрела на её прямую спину, на руки, уверенно лежащие на клавишах, и чувствовала, как к горлу подкатывает совершенно ненаучное, необъяснимое ни одной формулой чувство. Это был её звёздный час, украденный когда-то жизнью и вот, спустя столько лет, ненадолго ей возвращённый.

Зал разразился овациями, кто-то, кажется, даже крикнул «браво!» настолько искренне, что это совсем не выглядело театральным жестом. Соня смотрела на мою маму, восторженно и, наверное, как обычно, видела что-то ещё в этой сцене, недоступное мне.

Я обернулась, чтобы ответить сидящей рядом со мной черноволосой невысокой девушке, бывшей Сониной однокурснице, которая спрашивала меня, где моя мама училась петь, и в ту же минуту мой взгляд наткнулся на боковой столик у самой стены.

Там, слегка покачиваясь на стуле, закинув ногу на ногу с видом человека, будто он тут свой, сидел Вадим.

Мои же ноги вдруг стали ватными, будто из них разом выкачали весь воздух. Прервав фразу на полуслове, я резко встала и двинулась к его столику, ещё не зная, что скажу, зная только одно: его нужно как-то, любым способом, вывести отсюда — тихо, без скандала, до того как его заметит кто-то ещё.

Соня, которая как раз возвращалась от рояля, — мама всё ещё стояла там, оживлённая, раскрасневшаяся, принимая аплодисменты и чьи-то просьбы спеть ещё что-нибудь, — оказалась куда ближе к тому столику, чем я. Она ещё не видела Вадима — я была почти уверена в этом, — но, кажется, что-то в моём лице заставило её замедлить шаг и обернуться в ту же сторону, куда смотрела я.

Она развернулась и, опередив меня на несколько решительных шагов, оказалась у столика первой.