Оценить:
 Рейтинг: 4.67

Похождения Гекльберри Финна

Год написания книги
1884
<< 1 ... 36 37 38 39 40 41 42 43 44 ... 46 >>
На страницу:
40 из 46
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
– Представьте себе, тетушка Салли, – объявил Том, – тут всего-навсего теперь девять ложечек!

Она сердито возразила на это:

– Убирайся, откуда пришел, и не беспокой меня! Я знаю, сколько у меня ложек, и сосчитала их сама.

– Все это так, тетушка, но я пересчитал дважды, и все-таки у меня выходит только девять.

Тетушка Салли, очевидно, готова была сейчас же вспылить, но все-таки подошла и принялась считать ложки. Весьма вероятно, что каждая на ее месте сде лала бы то же.

– Праведный Боже, их в самом деле только девять! – вскричала она. – Не понимаю, что бы это могло значить! Черт их возьми, надо пересчитать ложки еще раз.

Я потихоньку положил на место ложку, которую держал перед тем в рукаве, а потому у тетушки ока залось на этот раз опять десять ложек. Закончив счет, она сказала:

– Что может быть глупее? Незачем было и считать! Я ведь очень хорошо знала, что у меня десять ложек!

Тем не менее она казалась несколько смущенной и раздраженной. Том, как нельзя лучше уяснивший себе ее характер, заметил:

– Нет, тетушка, мне все-таки не верится, чтобы их было здесь десять штук.

– Не будь, пожалуйста, таким болваном, дружочек. Разве ты не видел, как я их считала?

– Положим, что так, тетушка, но все же…

– Ну, ладно, я пересчитаю их опять.

Тем временем я припрятал одну ложку, и тетушка при всем старании могла насчитать их только девять. Это привело ее в такое возбужденное состояние, что она готова была, кажется, рвать и метать. Бедняжка волновалась так, что дрожала всем телом. Она то и дело принималась пересчитывать ложки. В голове у нее получилась, наконец, совершенная путаница; она начала присчитывать к ложкам корзинку и другие лежавшие по соседству предметы. Мы с ложной вежливостью, разумеется, обращали на это ее внимание. Три раза получалась у нее по счету верная цифра и столько же раз выходило совсем не то, что следует. Под конец она разозлилась, схватила корзину с ложками и швырнула ее на пол, дала ногою пинка любимому своему коту и прогнала его на кухню, а нам велела убираться и оставить ее в покое, обещая спустить с нас шкуру, если мы вздумаем мозолить ей глаза до обеденного звонка. Раздобыв таким образом необходимую для наших целей ложку, мы опустили ее тетушке в карман в то самое время, когда она выгоняла нас прочь. Джим еще до полудня получил ее в сохранности вместе с большим гвоздем. Мы были чрезвычайно довольны успешными результатами своего маневра. Положим, нам пришлось немало потрудиться, но Том объявил, что для достижения такого результата можно было бы вынести даже вдвое больше хлопот. Тетушка Салли, по его словам, не решится теперь пересчитывать свои ложки, даже если бы это понадобилось для спасения своей собственной жизни. Если бы даже она когда-нибудь это и сделала, то все же у нее не будет уверенности в том, что ложки сосчитаны безошибочно. Необходимо теперь в продолжение двух или трех дней занять ее другой, подобной же арифметической задачей. Тогда тетушка смертельно возненавидит счет и будет готова вцепиться в глаза каждому, кто осмелился бы требовать, чтобы она практиковалась в таком нелепом и раздражающем чувства арифметическом действии.

Выполняя этот новый план, мы повесили ночью простыню опять на веревку, а взамен того выкрали другую простыню из ее комнаты. Таким образом, по переменно похищая простыни и возвращая их назад, мы в продолжение двух или трех дней довели тетушку до того, что она положительно не знала, сколько именно у нее простыней. Под конец она объявила, что даже и знать этого не хочет, – что это для нее безразлично, и что она не намерена из-за каких-то простыней губить свою душу. Она не станет пересчитывать их, если бы это могло даже спасти ее от смерти, и охотнее ляжет живою в гроб.

Таким образом, с помощью теленка, крыс и счета с препятствиями мы совершенно уладили дело относительно рубашки, простыни, ложки и сальных свечей. Что касается подсвечника, то он не представлял собою ничего особенно существенного, и тяжелое впечатление, вызванное его пропажей, должно было само со бою рассеяться в скором времени.

С волшебным пирогом нам предстояло зато много хлопот и, во всяком случае, несравненно больше, чем мы предполагали. Мы отправились в лес с материалами и приспособлениями, необходимыми для того, чтобы состряпать пирог, и под конец-таки его смастерили довольно удовлетворительно, но это нам удалось не сразу и не в один день. Мы израсходовали три умывальные чашки муки, прежде чем достигли этого результата, не говоря уже о том, что обожгли себе руки и что глаза у нас повыело дымом. Дело в том, что нам нужна была одна внешняя корка, а между тем не удавалось поддержать ее изнутри, и она постоянно проваливалась. Под конец только мы взялись за ум и надумали запечь веревочную нашу лестницу сразу в пирог. Мы отправились поэтому в сле дующую ночь к Джиму, с помощью его разорвали простыню на узенькие полоски, свили их вместе и задолго еще до рассвета изготовили прекрасную веревку, на которой можно было бы удобно повесить человека любой национальности. Понятно, что мы сделали при этом предположение, будто на изготовление веревки потребовалось ровнехонько девять месяцев.

На другой день утром мы захватили ее с собой в лес, но оказалось, что она не помещается в пироге?. Мы употребили целую простыню на эту веревку, а потому для нее потребовалось бы сорок пирогов, и, кроме того, хватило бы еще на суп, соус и всевозможные другие кушанья, одним словом, на целый обед, по крайней мере, по самому умеренному счету, для сорока человек.

Не имея ни малейшей надобности в таком обилии материала, мы оставили себе такое лишь количество веревки, какое уместилось в пироге?, а все остальное бросили. Замечу кстати, что мы пекли пироги не в умывальной чашке, которая не преминула бы распаяться, а в превосходном медном тазу с длинной ручкой, предназначавшемся, надо полагать, в былые времена для варенья. Дядюшка Фельпс питал благоговейное уважение к этому тазу, доставшемуся ему по наследству от одного из предков, прибывшего в Америку из Англии с Вильгельмом Завоевателем на «Майском Цветке» или каком-нибудь другом из допотопных кораблей. Упомянутый таз валялся на чердаке с разными старыми горшками и разным иным хламом, хранившимся не потому, чтобы он мог почему-либо пригодиться, а единственно лишь ради соображений сентиментального свойства. Мы конфиденциально унесли этот таз с чердака в лес, но первые пироги нам все же не удались, вследствие неумения взяться за дело как следует. Под конец, одна ко, мы испекли волшебный пирог на славу. Обмазав таз изнутри тестом, мы поставили его на уголья, положили вместо начинки изрядное количество веревки, изготовленной из простыни, покрыли начинку опять толстым слоем теста, накрыли таз медной же крышкой, сверх которой насыпали горячей золы, и, пользуясь имевшейся у таза длинной деревянной ручкой, поместились сами в пяти футах от огня. Нам было нисколько не жарко, и мы чувствовали себя во всех отношениях прекрасно, а между тем не более как в четверть часа пирог испекся у нас так, что на него приятно было смотреть. При всем том человеку, который вздумал бы его есть, не мешало бы запастись несколкими охапками зубочисток, так как веревочная лестница могла бы, чего доброго, застрять у него в зубах. Во всяком случае сомнительно, чтобы да же самый здоровый желудок мог безнаказанно переварить такое угощение. Натаниель не посмел взглянуть на то, как мы укладывали волшебный пирог в корзинку с провизией, предназначавшейся для Джима. Мы уложили поэтому на дно корзины под провизию три оловянные тарелки. Джим получил таким образом в исправности все, что ему следовало. Оставшись один, он немедленно вскрыл пирог, спрятал веревочную лестницу в соломенный свой матрац, нацарапал какие-то иероглифы на оловянной тарелке и выбросил ее из окна.

Глава XXXVIII

Изготовление перьев для арестанта, равно как пре вращение ножа в пилу оказались для нас чертовски трудными. Джиму, в свою очередь, представлялось, ввиду его безграмотности, что труднее всего на свете писать. Ему надлежало, однако, украсить стены своей тюрьмы подобающими надписями. Мы этого положи тельно требовали. Том уверял, что без надписей никак нельзя обойтись. Не было еще примера, чтобы государственный преступник, содержавшийся в заточении, не начертал на стене тюрьмы своей фамилии и своего герба.

– Вспомните, например, хоть леди Джен Грэй, Джильфорда Дудлея и престарелого Нортумберлэнда, – говорил он. – Положим, Гек, что это выполнить не легко, но все-таки тут ничего не поделаешь. Без этого ведь нельзя обойтись. Джим непременно должен увековечить свое имя и свой герб. Так поступали все знаменитые мужи в его положении!

Джим пытался было возразить:

– Примите, сударь, во внимание, что у меня от родясь не было герба. Я получил от вас одну лишь подержанную белую сорочку, но ведь вы приказали вести мне на ней дневник.

– Ты ровно ничего не понимаешь, Джим! Герб совсем не то, за что ты его принимаешь, и не представляет ни малейшего сходства с рубашкой.

– Во всяком случае, Джим прав, – возразил я. – У него действительно нет герба, и он никогда не имел такового.

– Я знал это и сам, друг мой, – объяснил Том, – но пойми, что он должен обзавестись гербом, прежде чем выйдет из тюремного заключения. Заметь себе, что он выйдет из тюрьмы не иначе как по всем правилась искусства, так что нельзя будет подпустить под его репутацию и соломинки.

Мы с Джимом принялись за изготовление перьев посредством трения о куски кирпича, причем мате риалом для Джима служил кусок медного подсвечника, а для меня оловянная ложка. Тем временем Том занялся более важным, но, как мне показалось, менее утомительным делом изобретения для Джима подходящего герба. По истечении некоторого времени он объявил, что придумал целую дюжину великолепнейших гербов, так что не знает, которому из них отдать предпочтение. Пожалуй, впрочем, можно будет остановиться на следующем гербе:

– Щит разделен справа налево золотой полосой. Его поддерживает с правой стороны дикарь, а с левой – сторожевая собака, сидящая на цепи, в знак рабства. Голова дикаря украшена зелеными ветвями, а на лазурном поле главного щита мы изобразим дороги, разбегающиеся во все стороны, как эмблему замышляемого побега. В шлеме – голова беглого негра, а на поперечной полосе – его узел с пожитками, поддерживаемый двумя дубинами, символически изображающими нас с тобою. Девиз на щите: «Maggiore fretta, minore acta». Я вычитал его из книги. Он означает: «Чем больше шума, тем меньше дела».

– Девиз, по-моему, еще может сойти, но во всем остальном я, признаться, не вижу ни малейшего смысла.

– Нам теперь некогда рассуждать об этом, – воз разил Том. – Надо теперь работать, не покладая рук.

– Положим, что так, но меня все-таки интересует, например, чего ради нужен Джиму шлем? Он, сколько известно, не рассчитывает поступать в пожарную команду!

– Все это вздор! Никому не обязательно носить шлем, находящийся на гербе.

– Это все же довольно утешительно! К чему же, однако, проведены на щите полосы?

– Признаться, хорошенько не знаю, но во всяком случае Джиму необходимо иметь поперечную полосу на левом поле щита. Она имеется почти у всего английского дворянства.

Том всегда поступал таким образом. Не считая нужным объяснять что-либо, он не пытался ничего растолковать. Можно было расспрашивать его хоть целую неделю – и все равно не услышали бы в ответ ничего путного.

Составив во всех подробностях герб для Джима, Том принялся сочинять грустную надпись, которую Джиму, по примеру прочих высокопоставленных арестантов, следовало нацарапать на стене своей темницы. Придумав целую коллекцию таких сетований, мой приятель написал их на листке бумаги и прочел в нижеследующем порядке:

«1. Здесь разбилось сердце, истомленное долгим за ключением.

2. Здесь зачах от горя злополучный узник, забытый светом и друзьями.

3. Здесь прекратилось наконец биение одинокого сердца и нашел себе вечное успокоение дух узника, из мученного тридцатисемилетним одиночным заключением.

4. Здесь погиб после тридцатисемилетнего тяжкого заключения в чужом краю, покинутый друзьями, благо родный иностранец, побочный сын Людовика XIV».

Читая эти трогательные жалобы, Том до такой степени волновался, что голос у него дрожал и на глаза навертывались слезы. Между прочим, он никак не мог остановить свой выбор на которой-либо одной из этих надписей. Все они казались до того хороши, что жаль было отбросить какую-либо из таких жемчужин. При таких обстоятельствах было решено под конец, что Джим вырежет все четыре надписи гвоздем на стенах своей хижины. Негр объявил, что эта работа отнимет у него целый год времени, тем более что он не имеет ни малейшего понятия о начертании букв. Том обещал тогда нацарапать все надписи вчерне, так что останется лишь несколько углубить сделанные уже черты. Подумав немного, он присовокупил:

– Пожалуй, однако, что на бревнах неуместно вырезать такие надписи. В порядочных тюрьмах нет бревенчатых стен. Следует по-настоящему вырубить их в скале. За неимением таковой мы должны при тащить сюда, по крайней мере, большой камень.

Джим протестовал, справедливо утверждая, что резьба на камне еще труднее резьбы на дереве. Он говорил, что ему за всю жизнь не удастся закончить такую работу. Том успокоил беднягу, обещав дать ему меня в помощники, а затем тщательно осмотрел, на сколько успешно продвигалась у нас с ним работа по изготовлению перьев. Оказалось, что она шла у нас обоих очень медленно. Вообще, я лично находил ее до чрезвычайности трудной. Руки мои страшно разболелись, а между тем дело почти не продвигалось вперед. Убедившись в этом, Том объявил:

– Мне пришла отличная мысль: мы вырежем герб и все надписи на таком камне, которым, как говорится, можно убить сразу двух воробьев; я видел там, вниз по течению реки, у мельницы, здоровенный большой точильный камень. Затащив его сюда, можно будет вырезать на нем все что нужно, а также от шлифовать на славу перья и пилу.

Идея эта была действительно грандиозна, но и камень оказался достаточно крупных размеров. Тем не менее мы надеялись, что в состоянии будем с ним справиться. Приблизительно около полуночи мы отправились на мельницу, оставив Джима за работой. Выколотив ось из большого круглого точильного камня, мы принялись катить его по дороге. Дело это оказалось значительно труднее, чем мы предполагали. Время от времени камень падал, несмотря на все наши усилия его удержать, и при этом каждый раз угрожал нас раздавить. Том уверял, что кто-нибудь из нас непременно будет прихлопнут до смерти, прежде чем мы успеем доставить камень на мес то. Докатив камень до половины дороги, мы совершенно выбились из сил, а пот с нас обоих лился градом. Делать нечего, пришлось обратиться к Джиму и призвать его на помощь. Приподняв кровать, он снял с ее ножки цепь, обернул ее себе вокруг шеи, выполз вместе с нами сквозь подземный ход и дошел до того места, где мы оставили точильный камень. Я с Джимом принялись его катить, и он у нас скользил как по маслу, Том же довольствовался ро лью распорядителя. Вообще, он был специалистом по этой части, и я никогда не видал юношу-подростка, который бы так хорошо умел распоряжаться другими.

Прорытый нами подземный ход был достаточно широк, но все-таки не в такой же степени, чтобы можно было сквозь него протащить громадный точильный камень. Джим взялся поэтому за кирку и вскоре придал нашей норе надлежащие для того раз меры. Том наметил тогда гвоздем рисунки и надписи, которые надлежало вырезать на камне. Джим принялся за эту работу, употребляя вместо долота гвоздь, а вместо молотка толстый железный болт, разысканный нами в чулане среди прочего хлама. Ему велено было работать, пока не сгорит вся свеча. Затем ему предоставлялось лечь в постель, спрятав точильный камень себе под матрац. Распорядившись таким образом, мы помогли Джиму надеть цепь опять на ножку кровати и собрались было вернуться сами в спальню, когда Тому пришла опять в голову блестящая мысль.

– Имеются у тебя здесь пауки, Джим? – спросил он.

– Нет, сударь, их, слава Богу, у меня не имеется.

– Ну, ладно, мы тогда их тебе раздобудем!

<< 1 ... 36 37 38 39 40 41 42 43 44 ... 46 >>
На страницу:
40 из 46