Возвращение
Майрон А Готлиб
Дни побега от приближающегося фронта Второй мировой вынуждают Дашу из беззащитной девушки превратиться в сильную независимую женщину, способную постоять не только за себя, но и за других, кто нуждается в помощи. Ее будущее предопределено – она не в силах вернуть потерянных близких, но верит, что годы спустя ей представится возможность предотвратить некую трагедию. Осознавая, что ее исключительных умений видеть и понимать людей и события может оказаться недостаточно, она полагается на помощь еще одного человека, по своим способностям не уступающим Дарье – ее сына.Содержит нецензурную брань.
Майрон Готлиб
ВОЗВРАЩЕНИЕ
© Myron Gottlieb, 2018
ДОРОГА В ПАМЯТЬ
… сначала в ту, что отчетливо запечатлена на горизонте.
Листья платана посередине двора купаются в горячем солнце. Дерево посадил мой отец в первый день первого класса. Сейчас крона нависает над крышей трехэтажного дома. Весь двор прячется в его нежной тени. От него во все стороны много конечной звездой разлетаются веревки, на которых развешено белье – с высоты третьего этажа всего лишь трепыхающиеся полотна. Смотреть надо снизу. Спускаюсь. Замираю под парусами, наполняющимися ветром и взмывающими в небо. Перехватывает дыхание. Напрягается ожидание. Нет, это не произойдет сегодня. Платан как на поводке надменно удержит паруса, не даст им отправиться в небесное странствие. Но никто не знает, что его высокомерие обманчиво, он сам тайно готовится к полету.
Голые веревки я не люблю. Эти ненавистные оковы на шее платана удерживают его от полета. Своим взлохмаченным видом они предостерегают – в некое утро, когда дерево расправит крылья, они выполнят свое предназначение – вцепятся в него мертвой хваткой, не дадут свершиться полету. Чтобы противостоять слабеньким крылышкам, достаточно и одной веревки, но их много, значит, крылья ожидаются мощными. Я готов к такому развитию событий. Недалеко под камнем спрятано удачно найденное лезвие.
Но этого недостаточно. Надо найти способ добраться до веревок, чтобы в нужный момент освободить платан в полет. Сделать это не просто – я лишен роста, опыта и достаточно высокой подставки. Пришлось поделиться с Илаем – старшим меня на три года братом. Он мгновенно находит решение. «Взберешься мне на плечи», – и настаивает проверить прямо сейчас. Не дожидаясь моего согласия, приседает на колено, выставляет вперед второе, на которое поднимает меня и оттуда подбрасывает на плечи. Воспоминание об этом первом полете в жизни дух захватывающее: взмываю вверх. Легко, невесомо. Одновременно и он поднимается на ноги. Еще один полет – естественное продолжение первого. Это уже не попытка освободить платан в полет, а освободиться в полет вместе с ним. Неожиданно я становлюсь высотой с листья и с легкостью достаю до веревки. После этого все элементы плана обретают окончательную завершенность. Теперь только бы не упустить правильный момент.
Точное количество веревок я не знал. К тому времени, когда научился считать, дерево срубили по обвинению в том, что оно мешало реконструировать канализацию. Казнили его неумело и мучительно. Отсекали конечности, ответвление за ответвлением, уродуя могучую красоту с каждым отрубанием все больше и больше.
Платан не сопротивлялся, только печально шелестел размашистыми листьями прощальную песню и понуро разбрасывал по двору панцирную чешуйчатую кожу.
Заплечных дел мастера довели уродство дерева до такой степени, что окончательное убиение, по их плану, должно было обрести некоторую эстетическую целесообразность. Искореженный ствол, тяжело раненный, но все еще не побежденный, оставили на ночь страдать своим уродством в мерцании мириад звезд. Но те прикрыли его наготу легкой завесой пушистых облаков, а мне снилось, как за ночь дерево восстановило свою красоту и посрамленные мастера, бессильные уничтожить красоту, отказались повторить прискорбную и позорную работу.
К сожалению, сон не оказался вещим. Поздним утром истязания продолжились. Четыре раза резали торс. Отпиленные части подвешивали к крыше на трех канатах в назидание другим деревьям, а потом медленно опускали на землю и там располосовывали пыточными пилами.
Илай отобрал зеленовато-желтую пластину коры, покрыл ее лаком и повесил на стене у меня в комнате. Рельеф коры в одних местах напоминал ущелья, пролегающие между хребтами гор, в других – крепостные стены, защищающие причудливых форм дома. Когда же стал я старше, и мама разрешила пользоваться свечкой, по телу платана радостно заездили малюсенькие кареты и начали бродить озирающиеся по сторонам, следуя мятущемуся свету свечи, крохотные пешеходы.
После обмена платана на канализацию двор наполнился духотой, горячим дыханием асфальта. На мебели в квартирах стала собираться серая пронырливая пыль, а высушенное белье утратило аромат свежести.
Мама собрала дворовой совет, чтобы получить разрешение Илаю и мне посадить другой платан вместо отцовского. Совет выразил согласие, но управдом воспротивился. Мама все же добилась разрешения на рододендрон, который, не теряя времени, поселился под нашим окном. Когда мы сажали куст, я понял истинную причину того, почему платан так и не взлетел. Корни его разрослись до невообразимых размеров. Весь громадный дом покоился на них. Не обвисшие, местами потертые веревки удерживали дерево на привязи, а его собственные корни, разбредшиеся по всем уголкам двора.
Что для платана тонюсенькие нити веревок? Их он оборвал бы в два счета. Платан был привязан к земле, к дому и к нам всем могучими корнями. Он не мог взлететь один, должен был захватить с собой всё и всех, к чему и к кому прирос. А для этого даже его громадных крыльев было недостаточно.
Знаю, только, он наверняка пытался. Даже после казни корни продолжали пробиваться вверх, к небу, сквозь толстое асфальтовое покрывало, освобождаясь из лона земли и готовясь к полету, не зная, что взлетать уже некому.
Воспоминания о платане всегда были доступны для меня и возвращались до краев наполненные жгучим ощущением печали и радости. Ни отца, ни его платана больше нет, но как далеко, странствуя по миру, я ни удаляюсь от нашего двора, которого тоже уже давно нет, их корни – отца и платана – со мной и они не препятствуют моим полетам.
Другое событие возвращается ко мне смутное и тягостное. Чтобы достичь его приходится перешагнуть горизонт памяти.
Мой разум и чувства лишены ностальгии. Мне не нужна тоска по детству, чтобы ощутить тепло маминой груди, увидеть румянец в форме летящей капли на ее щеке, который впервые увидел в один сумрачный вечер.
Я был ребенком четырех лет – и это мое самое древнее и сокровенное воспоминание о детстве.
Мы оказались с ней на безлюдном пустыре. То ли она безуспешно разыскивала кого-то, то ли заблудилась, возвращаясь от гостей. Поравнялись мы с полностью разрушенным, заросшим крапивой и бурьяном, домом, который был, наверное, последний среди всех развалюх в городе, несколько секунд спустя ставшим первым в моей памяти. Из него выскочила и набросилась на нас, заливаясь лаем, слюнявая плешивая собака с туго поджатым под живот хвостом. Мама схватила меня обеими руками, и я взлетел высоко в воздух, почувствовав на себе горячее излучение ее лица, и увидел румянец в форме летящей капли на ее щеке близко к виску. Так она держала меня какое-то время, и я не слышал, не видел и не чувствовал ничего кроме ее успокаивающих и отнюдь не спокойных «все будет замечательно» румянца на щеках, жа?ра ее тела и тяжелого прерывистого дыхания.
Этот румянец делал ее особенно красивой. Но случался редко, когда, к примеру, Илай или я заболевали или еще что-то большое и печальное случалось в ее жизни.
Несколько раз годы спустя я напоминал ей про тот вечер на пустыре, пытаясь выяснить, что произошло в действительности, что было игрой памяти, и насколько реальность исковеркалась воображением последующих лет. Она не любила говорить об этом, но по тому, как отшучивалась и переводила разговор в смежные пространства, уходя от вопросов, я знал – это действительно произошло, просто не хочет признаваться и делиться со мной по каким-то своим неизвестным для меня соображениям.
У меня было серьезное доказательство происшедшего. В моей котомочке сподручных мелочей было припрятано средство добиться ее признания, но я никогда не пользовался им, считая недостойным заставить ее выполнить мое желание лишь потому, что располагаю возможностью вынудить ее.
То был глубокий шрам на ее икроножной мышце.
На протяжении многих лет с того дня я исследовал и тренировал память, используя дом с облупившейся побелкой и провалившейся крышей, собаку, нашедшую приют среди гнилых руин. Отчетливо вижу дико разросшийся кустарник вокруг развалин, высокую траву, разбавленную бурьяном и репейником, на подступах к зарослям. Каждый раз, наблюдая привычные или неизведанные пейзажи, едва заметив смутный силуэт, напоминающий первое изображение детства, я мгновенно переношусь в тот изначальный момент отчетливости жизни, чтобы сравнить с образами памяти, еще раз изучить, проверить, усовершенствовать механизм ее защиты от мусора воображения.
Мы помним множество ненужных подробностей – адреса, телефоны, номера автобусов. Для чего? Когда взрослым я вижу грудных младенцев, то сопротивляюсь намерению сердца отождествить свою не?когдашнюю принадлежность к этому сообществу, не желая смешивать себя с периодом беспамятства, бесполезности и беспомощности.
То существо, каким был я в момент физического рождения – это не я вовсе. Мгновением моего пришествия в мир стал проблеск памяти на пустыре. Уверен, того дома давно не существует, и я никогда не смогу доподлинно воссоздать самый главный момент жизни – первого знакомства с маминым каплеобразным румянцем. Знаю, это было незаконное рождение памяти, я не был еще готов к нему. Если бы не слюнявая плешивая собака, моя память родилась бы значительно позже. Но жизнь складывается по правилам, нам незнакомым и непонятным, и не всегда справедливым.
Жизнь вспыхивает, вторгается, проносится мимо, опаляет огнем, отнимает близких, дарит страсти, омрачает печалью, свершает чудо.
И сохраняет каждый свой узор неповторимым отпечатком в мозаике памяти.
ВАГОН
История Вагона, история пятнадцати дней из ее семнадцатилетней поры поселялась в моей памяти пять лет. Окончательные штрихи к повествованию мама нанесла, когда мне было восемнадцать.
Иной раз малость, добавленная ею к рассказу, не только подмешивала новые краски в палитру, не просто отбрасывала неузнанные или изначально неувиденные тени, не перечерчивала неожиданными контурами уже знакомые события, она напрочь раскалывала аккуратно и, казалось, прочно сложенную мозаику моего понимания. Это вынуждало меня заново порождать ощущения, которые в свою очередь складывали в памяти преображенные образы и события.
Воспринимала ли она сама одни и те же эпизоды по-разному или это было только кажущееся несоответствие? Подчас я находил несогласие не самих фактов, а их признание моей памятью или же оно прекословило не событиям, узнанным от нее, а эпизодам, мной самим и присочиненным, пока домысливал происходящее. Или это была та же самая реальность, что я воспринял годами ранее, но время утоптало ее так глубоко и деформировало в процессе, и возраст мимоходом нанес коррективы, что она воскресла в новую действительность.
После окончания ее повествования события не закристаллизовались во мне в том восемнадцатилетнем рафиде[1 - Рафид – игольчатый кристалл, образующийся в клетках некоторых высших растений.]. У меня и сегодня нет уверенности, что интимно знаком с происшедшим, ибо знаю – завтра буду понимать иначе.
Случилось, в детстве я наблюдал работу уличного художника. Была ли это его обычная техника или он попросту разыгрывал меня – склоняюсь ко второму. С верха картины он легкими, почти танцевальными прискоками опускался к центру, оттуда тяжелой поступью чеканил шаг в сторону, извивался спиралью или зигзагами, или неожиданными прыжками метался по девственным и разрисованным пядям холста.
Цветные точки ниспадали на холст. Мазки укладывались на полотно, едва ласково касаясь друг друга или вступая в страстное единоборство.
Торцовые кляксы обрушивались на холст неравномерно нежданно и незвано. Загогулинки соревновались в изворотливости, крутизне, широте и долготе. Легкие изящные штрихи мертвой хваткой цеплялись за жирные ленивые мазки в отчаянных попытках привлечь внимание к своей утонченной красе.
На недолгий и неторопливый промежуток художник замер. Внезапно и решительно схватил широкую кисть, готовясь к безумию. Заметил это не только я, но и вся мозаика еще не рожденной, но уже живой картины. Страх быть заживо погребенным под ровным толстым слоем неизвестности, может, бесчувственного неба, синего холодного рождающегося, или багровья умирающего дня, парализовал многоцветье холста.
Несколько мгновений раздумий, и художник снисходительно сжалился над своей картиной и чужим незнакомым мной. Ювелирно управляясь большой кистью, на мой взгляд, не предназначенной для закраски махонького пространства в центре полотна, нанес импульс. Я до сих пор противлюсь поверить, что крохотный мазок может до такой степени изменить элегию картины. Восторженно слежу за этой лавиной, обрушившейся на холст, и еще яростнее – в мое зачарованное сознание.
Полное время писания картины составило минут сорок. За пять минут до ее завершения я все еще не имел представления, что именно художник изображает и в некоторый момент был даже готов к Бальзаковскому Неведомому Шедевру[2 - Неведомый Шедевр – В новелле «Неведомый Шедевр» из серии Философские Этюды Бальзак описывает великого художника Френхофера. Десять лет Френхофер корпит над портретом обнаженной куртизанки Екатерины Леско и никому его не показывает. В эту работу он вложил все свое мастерство, все тайны искусства, которые ему некогда поведал гениальный Мабюз. Френхофер сетует, что не может найти во Франции подходящую модель для того, чтобы завершить работу своей жизни. После некоторых колебаний начинающий художник Пуссен предлагает ему писать обнаженную со своей возлюбленной – Жилетты. Оценив красоту Жилетты, Френхофер принимает предложение, а Пуссен в награду за услугу получает разрешение увидеть его шедевр. На холсте перед ними – абстрактное нагромождение цветовых оттенков. Лишь в углу они с трудом различают фрагмент женской ножки. Очевидно, старик так увлекся деталями, тонкими переливами цвета, что напрочь потерял идею целого.], начиная сомневаться в ясномыслии мастера. С равным успехом изображенное на холсте могло быть уличной толпой или сосновой рощей, лошадиными скачками или битвой под Ватерлоо. Через пять минут картина завершилась в двух альпинистов в связке на вертикали. Я упросил маму купить картину. Ценность ее для моего детского ума была безмерной.
Изображение на полотне казалось пирамидой. В основании затаились всевозможные тривиальные и немыслимые изображения реальных и фантастических форм и цветов, созревших в мозгах гениев и шарлатанов всех времен и культур. Вершиной стало завершенное изображение. На гранях отпечатались следы спирали восхождения к венцу. Все, что мне оставалось – начинить внутренность пирамиды работой мысли, сознания и подсознания художника на пути его подъема от подножия на пустом холсте к ее вершине – законченной картине.
В эскадре моих неумений рисование всегда было и по сей день позорно остается флагманом. Вероятно, поэтому череда глаза-руки-кисть-полотно всегда магически привлекала неудовлетворенное любопытство и ненасытную потребность заполнить вакуум неумения и незнания наблюдением и анализом. Если я не предназначен делать это, то хотя бы знаю, как это делают другие.
В первых эпизодах маминой истории она, семнадцатилетняя, на четыре года взрослее меня, начавшего слушать ее рассказ, была моей старшей сестрой, сильной, бесстрашной, умудренной опытом. С каждым годом по мере моего взросления разница сокращалась, пока окончательно не стерлась. И это уже не она, а я выживал в Вагоне. С того момента, когда я стал старше нее … той, какой она была в последний день тех событий, она начала превращаться в одинокую, напуганную, беззащитную девочку. И это вызывало во мне жгучую горечь бессилия, которая с годами менялась и никогда не исчезла.
Пять лет в моем мозгу и памяти складывалась пирамида истории Вагона – не картины, а реальной жизни.
Слушая, я не задавал вопросы. Так она инструктировала меня.
«Ты не задаешь вопросы книге, которую читаешь, фильму, который смотришь. Если есть необходимость спросить, обращайся к себе. Если желаешь додумывать, не сдерживайся. Будь не слушателем этого повествования, а вместе со мной его творцом».