Налегке
Над прудом ленивыми кругами ходили чайки, белые до рези в глазах, — падали к самой ряби, чиркали крылом и с гортанным криком взмывали. А по нагретым плитам, у самых ног, толклись сизые голуби: кланялись, ворковали тёплым бормотанием, вспархивали из-под ноги — и тут же садились в двух шагах, за прежнее. Никто из них не сеял и не жал, не запасал впрок — а все были сыты, все при деле, все на своём месте под большим июльским солнцем. Вера шла, глядела на них — на воду, уток, чаек, глупых голубей, — дышала тёплым влажным воздухом, и было легко.
По дороге Вера завернула в пункт выдачи Озона — забрать ламели для просевшего дивана. Коробку — длинную, плоскую — девушка сыскала по номеру не вдруг: заказ отлежал на полке чуть не весь срок. Такие тут не в чести — место занимают, а хозяин всё не идёт; ещё день-другой, и уехал бы обратно на склад.
Дома Вера отстегнула матрас, выщелкнула старые ламели — рассохшиеся, лопнувшие посерёдке — и вставила новые, одну за одной.
Руки делали своё — рейка за рейкой, щелчок за щелчком, — а мысль отходила в сторону, как отходит вода от берега. И думалось о простом, надёжном: что диван этот — из того самого шведского ангара на краю города, синего с жёлтым, куда целая страна ездила как на праздник. Огромный, как аэродром: заходишь за одной табуреткой, выходишь через три часа с полной тележкой и тарелкой фрикаделек, ошалевший от счастья и брусничного соуса. Полки там звали по именам — БИЛЛИ, ПОЭНГ, — будто родню. Потом ангар прикрыли, в тот самый год, и фрикадельки сделались дефицитом, как когда-то джинсы. А диваны — вот они, стоят себе как ни в чём не бывало. Мебель у нас всегда крепче времени: время меняется, а на чём сидели — на том и сидим.
Вера вщёлкнула последнюю ламель, опустила матрас, придавила ладонью — держит. Не проваливается. Посидела, покачалась — твёрдо. Стало быть, и так можно: не выбрасывать, что просело, а тихонько подпереть снизу — и пусть себе служит дальше.
И, посидев так на диване, Вера оглядела квартиру — будто заново. Всё говорило об одном: тут жили, не заботясь о жилье. Потолок натянут, глянцевый, — а стены под ним голые, ободранные, в седых разводах присохшего клея. Она сама их такими и сделала. Так и стояли — раздетые, ничьи. Окна не мыты с осени, свет пробирался в комнату вполсилы, как сквозь дрёму. По углам оседало ненужное — стопки книг, читаных и не по разу, пакет с пакетами, свёрнутый и год не постеленный половик. И, глядя на это, Вера удивилась — без укора: как прожила посреди всего этого и не видела.
И тут в ней будто что-то завелось — тихо, само собой, как заводится под спудом маленький моторчик. Не приказ и не рывок — ровное, упрямое тарахтение: встать и делать. Перемыла посуду. Разобрала, что годами копилось по углам. Свёрнутый половик оттащила к двери — пусть отец отвезёт на дачу, ей ни к чему. Дошла до обоих окон — тех самых, серых, — прошлась мокрой тряпкой, надраила стёкла скомканной газетой до скрипа: так делала бабушка, других способов не признавала. Кухонное — заодно. Комната посветлела на глазах. Лёва наблюдал за уборкой с дивана и лишь щурился: мокрая тряпка — не барское дело.
Вера отступила на шаг, оглядела прибранную комнату будто со стороны, чужим глазом — придирчиво, по-хозяйски. Прибрано, а всё же пусто, и это её кольнуло. Одежда ютилась по углам да на подоконниках, в баулах: шкафа в доме не водилось, вешать было решительно некуда, так и пролежала с весны. А без шкафа и вещь бездомна, как её хозяйка.
И тут одна за другой стали являться мысли до того здравые, что впору записывать: недурно бы стойку под одежду; недурно бы и обои свои — а то стены голые. Вера усмехнулась. Хорошо это называть минимализмом — благородно, по-философски. А назови честно — и выйдет, что живёт барышня не налегке, а как погорелец. Самая малость: перестать наконец ночевать в собственной квартире, точно на перекладных, и сказать себе: тут живу я, а не перемогаюсь. Впрочем, и это — потом. А сейчас желудок, существо низкое и настойчивое, напомнил о себе самым решительным образом.
Вера пошла на кухню, Лёва — следом, вплетаясь восьмёркой меж ног и мурлыча самую нежную из своих песен; нежность эта, Вера знала, включалась ровно на подступах к миске. Доедала последние отцовы закрутки, а за остальным давно ходила сама. Но хотелось не перехватить на ходу, а сготовить горячего, настоящего. Вера заглянула в морозилку, достала курицу и поставила вариться — обстоятельно, всерьёз, чтоб тянуло по квартире супом и было как у людей. А пока варится — можно и яичницу.
Жарить, правда, было не на чем. Да и была ли в доме сковорода — вопрос отдельный, из тех самых: а был ли мальчик? Но что-то этакое смутно припоминалось — тяжёлое, чугунное, из какой-то прошлой жизни. По этому-то мутному воспоминанию Вера и полезла по нижним шкафам гарнитура — и в дальнем, в самом углу, рука нащупала что-то тяжёлое. Вера вытащила на свет старую чугунную сковороду, чёрную, увесистую, как гиря. Вот она — вечная, как наковальня: хозяина пережила и век переживёт. Вера отмыла её металлической губкой, с размаху, до тусклого стального огня, — и было в этом что-то маленькое, но победное. Не пропала, не сдалась, стоит на своём. Как и хозяйка.
Масло — подсолнечное, само собой — Вера лила по капельке, бережно, по-хозяйски. Да только дела такого рода решаются не на кухне, а где-то куда выше — и там уже всё было решено: Верунюшка-то уж масло разлила.
И тут — телефон. Затрясся на столе, пополз к краю, — и Вера, вздрогнув, плеснула масла разом, лишку: растеклось по сковороде шипящей лужей. На экране — Кира.
Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.
Глава 8. В люди.
Вера ткнула в громкую связь — руки-то в деле, — дожарила яичницу, сбросила её с колбасой на тарелку, промокнула лишнее и села наконец за стол.
— Привет. Ну, как там твои сапы? — Кира говорила ровно, чуть насмешливо, как умела она одна.
— Сапов больше нет, — Вера подцепила вилкой краешек яичницы. — Ключи сегодня сдала. Дома сижу, уборку затеяла. — И потянула вилкой кусок побольше.
— Сдала? Ну наконец-то. — Кира выдохнула с облегчением. — А дальше-то что думаешь, Верусь?
— Да не пропаду, Кир, — Вера говорила с набитым ртом. — Может, заказ на фрилансе возьму, до августа. Ещё не решила.
Кира тепло усмехнулась, помолчав, по-деловому: — Слушай, а раз ты до августа всё равно свободна… Роберт-то себе помощника на лето ищет. Сходила бы к нему, а? Оно, знаешь, редко когда так ровно сходится.
Яичница тем временем убывала — Вера ела с аппетитом, вприкуску с разговором.
Вера хотела было сказать «подумаю» — так говорят, чтоб отвязаться. Но сказалось другое.
— А что, — проговорила она и сама удивилась, до чего легко это прозвучало. — Может, и пойду.
— Ну вот и славно. — Без торжества, буднично. — Загляни к нему завтра к десяти, я скажу, что придёшь. — И тут же спохватилась: — Ах да, чуть не забыла: я ведь по делу. Взяла два билета на завтрашний вечер — стихи под музыку: двух поэтов, что при жизни так и не свиделись, сводят на одной сцене — встреча, которой не было. Приезжий оркестр играет, а артисты читают стихи — музыка и поэзия в одном флаконе. Тебя и хотела позвать. Ты ж у меня стихи любишь. Так что завтра выберемся вместе.
У Веры так и потеплело на душе. Стихи — да ещё живьём, под музыку, да с сестрой рядом! Давно она никуда не выбиралась вот так, просто для себя.
— Идём! Ещё как идём, — обрадовалась она. — Спасибо, Кир.
Вера отложила телефон, отставила тарелку. Глянула в окно — а стекла будто и нет вовсе: рябина стоит вплотную, рукой подать, и солнце идёт в кухню щедро, во весь проём.
И подумалось ей: чудно всё-таки выходит. Прибралась в доме — а будто и жизнь заодно прибралась, сама собой стала устраиваться, сходиться одно к одному: и работа нашлась, и вечер с сестрой, и на душе впервые за долгое время ясно — как за этим вот вымытым стеклом.
Тарелку Вера сунула в раковину, пустила воду; тяжёлую чугунную сковороду отставила отдельно — такую к посуде не бросишь, ещё и раздавит. И пока руки делали привычное — потёрли, сполоснули, поставили в сушку, — голова, никого не спросясь, завелась совсем о другом: а что, собственно, надеть?
Завтра ведь контора нотариальная: печати, очереди, чужое горе — в шортах да майке не сунешься. А прямо оттуда, не заходя домой, — спектакль с Кирой: стихи да музыка. Из конторы отпустят под вечер, а музыка уже в полседьмого — переодеться и негде, и некогда. Стало быть, наряд нужен один, да такой, чтоб не стыдно ни в казённых стенах, ни в партере.
Так уж оно заведено: в самые тёмные, а то и в самые пресные дни женщину выручает её извечное, вшитое под крышку воображение — тихая, спасительная власть памяти да мечты. Руки могут быть в мыльной пене или в крови — а в уме она уже застёгивает пуговки на праздничном жакете. И это не легкомыслие. Это упрямая, неискоренимая жажда красоты, что держит на плаву, когда рушится всё остальное. Её способ оставаться женщиной — что бы ни случилось.
Мыть там было нечего — управилась в два счёта, вытерла руки и пошла к пакетам. Тут-то и выяснилось, что «что-то приличное» ещё надо суметь сыскать.
Зато был диван — широкий, ровный, теперь ещё и крепкий. На него-то она и принялась вываливать своё богатство, пакет за пакетом, — и комната медленно заросла тряпьём, будто после обыска.
И началась ревизия. Где-то внутри — Вера готова была поклясться — включился тот самый беспощадный закадровый голос, из передач, где двое нарядных стилистов вытряхивают на середину студии весь твой позор и разбирают по косточкам: «Ну-с, посмотрим, в чём наша героиня собралась покорять мир».
Первым явился синий лонгслив — мягкий, вискозный, привезённый из Таиланда. По вороту и рукавам вилась белая вязь — не то благословения, не то «осторожно, скользкий пол», поди разбери ту тайскую грамоту; продавец на ночном рынке божился, что «вери лаки, мисс, очень счастье». Счастья лонгслив пока принёс негусто, но был мил и сидел хорошо. Вера прихватила его и метнулась в прихожую, к зеркалу.
Зеркало в коридоре было — высокое, во весь рост, один из немногих свидетелей, что и здесь когда-то жили вдвоём. Вера старалась на этот счёт не думать; зеркало, надо отдать ему должное, тоже помалкивало.
— Лаки-мисс, — сообщила она отражению и сама же поморщилась. Для пруда — в самый раз. Для нотариуса — балаган.
Лонгслив отправился в стопку «нет». Из пакета поползли штаны-афгани: пёстрые, мотнёй до колен, зад мешком — сядешь, и кажется, будто под тобой сдулся воздушный шар. В таких хорошо встречать рассвет на пароме и совсем нельзя — являться на службу к нотариусу. «Героиня, конечно, путешественница, — вкрадчиво заметил закадровый голос, — но мы же не на медитацию её снаряжаем». В стопку «нет».
Лёгкий сарафан Вера достала бережнее. Коричневый, цвета коры, на тонких бретелях, по горловине — деревянные бусины, нагретые когда-то совсем другим солнцем. Покупала на рынке где-то в Азии, торговалась до хрипоты, выторговала гроши и гордилась этим целый день. Лёгкий, чистый, без единого пятна — единственная вещь, что не кричала «дача» или «поход». Отложила отдельно. Кандидат.
А дальше шла тяжёлая артиллерия — одно другого краше. Пара выцветших до неприличия футболок: в одной только полы мыть, в другой — котов кормить. Лосины в катышках, отслужившие и спортзал, и сон. Флисовые штаны да толстовка с обвисшими карманами — в горах им цены нет, а в конторе — грош. Напоследок из пакета вывалился козырь: сноубордическая куртка — бирюза с кислотным, чтоб на склоне приметили издалека. Вера приложила её к плечам, сунулась в зеркало — и фыркнула: вылитый светофор, сбежавший с перекрёстка. Закадровый голос на этот раз промолчал, только вздохнул.
И у каждой тряпки — своя история: рассвет, склон, чужой рынок, чья-то свадьба. Вся жизнь, оказывается, помещалась в эти баулы — а вот «прийти к людям» в ней не помещалось никак. Выяснилось вдруг, что человек, обошедший пол-Азии и облазивший полгорной России, к простой нотариальной конторе совершенно не готов.
На дне последнего пакета сыскались кеды — обе пары видавшие виды: одни цвета топлёного молока с дорожной пылью, другие тёмно-синие, с обтрёпанными носами, будто их жевала собака (собаки не было — был один Лёва, а у того к обуви интерес чисто научный). Оттуда же выехал холщовый шопер с тайским слоном, выгоревшим до призрака: вид имел богемный и к сарафану, в общем, шёл.
Но не всё было рухлядью. На самом дне, под флисом, сыскались джинсы — тёмные, целые, почти не ношенные: Кира когда-то всучила, а Вера стеснялась, всё берегла «на потом». А к ним подвернулась чёрная футболка в обтяг, тонкого трикотажа, из тех, в которых и в пир, и в мир.
Вера натянула футболку, повернулась к зеркалу — и замерла. Сидела как влитая — стройно, ладно — да только ткань возьми и выдай хозяйку с головой. К вечеру в квартире посвежело — лето летом, а под вечер тянет прохладой в раскрытое окно; а хозяйка, как ни крути, женщина; и проступило сквозь тонкий трикотаж, нахально, торчком, то самое, что в приличном обществе принято не замечать.
«Ну нет, — сказала Вера отражению. — Так не пойдёт». Порылась в вещах — нашёлся, по счастью, и лифчик поплотнее, из бронированных, что не выдают ни военной тайны, ни всякой иной. Переоделась, глянула снова — вот теперь и стройно, и прилично.
Вера села на краешек дивана посреди этого разорения и подвела итог. Футболка с джинсами — в контору-то бы и сошла. Да вечером филармония, музыка, стихи — туда уже не в футболке. А переодеться меж делом негде: что с утра надел — в том и весь день. Стало быть, сарафан: и в контору прилично, и к вечеру хорош. Джинсы же Вера свернула бережно и отложила назад — в то самое «на потом», что нынче опять отодвинулось. Ещё придёт их черёд, да не этот. Кеды посветлее — куда ни шло, шопер — сойдёт. Не бог весть что, а для той, у кого вся жизнь по баулам, — считай, собралась.
Посидела, поглядела на эту сиротскую кучку «приличного» — и что-то кольнуло. Хорошо, завтра сарафан. А послезавтра? А через неделю, через две? В контору ходить не день и не два: там и Роберт, и посетители, и стены те же, и глаза те же — всё одни и те же, каждый божий день. Не станешь же весь июль являться в одном коричневом сарафане — точно казанская сирота, у которой всё богатство на плечах, — да по ночам его застирывать, моля, чтоб к утру высох.
А ведь контора — это ещё лёгкий хлеб: лето, подработка, чужие бумаги. К концу августа поспевало другое — техникум, класс. Там уж не инструктор в панамке — там преподаватель, лицо. Туда в сарафане на бретельках да в кедах не выйдешь: там нужен костюм, блузка, брюки со стрелкой — всё чинно, солидно, как у человека, которого слушают с первого слова. Гляделась в зеркало женщина двадцати семи лет, у которой и планов гора, и сердце уже успело разбиться, — а из приличного один-единственный сарафан, привезённый с того края света. Пол-Азии обошла — а к сухопутной жизни совершенно не готова.
Снова потащила сарафан к зеркалу, надела через голову, оправила. Бусины тихо стукнули по ключицам. Хорошо — да только плечи голые. Совсем голые.
— А прилично ли так-то — к нотариусу? — спросила она у зеркала. — С голыми плечами?
Зеркало, по обыкновению, держало своё мнение при себе. Прилично или нет — а больше нечего. Не в штанах же афгани на службу к нотариусу являться. Сарафан так сарафан; лето на дворе, не зима, плечи у всех имеются. Сойдёт.
И тут она вспомнила про серьги. Тонкие золотые кольца, родительский подарок на выпускной, — давно лежали без дела, доставала она их только «в люди», а в люди с весны не выходила. А ведь и контора, и вечерний спектакль — это и есть «в люди», самые что ни на есть. Разыскала их на дне шкатулки, продела в уши, глянула — и потеплело: будто мама с папой постояли минутку рядом, поправили бретельку, сказали «ну вот, другое дело».
Разобравшись с нарядами, Вера прошла на кухню — курица к тому времени уже сварилась, бульон настоялся, золотистый, с глазками жира. Выловила курицу, обобрала мясо с костей — кости да кожу в ведро, мясо назад в кастрюлю, — забросила картошку да горсть вермишели, притушила огонь: пусть доходит, спешить некуда, не пригорит, не сбежит, спасать не надо. По квартире неспешно пошёл тёплый домашний дух — тот самый, ради которого всё и затевалось: будто здесь давно и надёжно живут.
А пока варилось, оставалось решить, куда девать всё это добро — не запихивать же обратно в баулы, чтоб через месяц снова устраивать раскопки. Нужен был шкаф. Но шкаф — это хлопоты, а хлопот Вере не хотелось ни за какие коврижки: настоящий, тяжёлый — и денег жаль, и охоты нет; собирать самой — вечер с шестигранником, чужой матерщиной из инструкции и тремя лишними винтиками в финале; звать кого — отца, чтоб тащился через весь город с ящиком инструмента и попутно «спасал» её ещё каким-нибудь манером? Нет уж, увольте.
И тут её осенило — простое, как всё нынешнее. Стойка-вешалка. Открытая, на колёсиках: прикатил, повесил — вот и весь шкаф. И взять сразу побольше, попросторнее — не под нынешнее немудрёное, а под ту жизнь, что ещё только заводится: место пусть ждёт, а чем занять — дело наживное, дай срок. Заказать — да хоть сейчас, с телефона.
Стойки нашлись всех мастей — хромированные, под дерево, с полочкой для обуви, с чехлом «от пыли и кота». А следом маркетплейс завёл свою вечную песню: под стойкой подмигнули «к ней же берут» — плечики, кофр, органайзер, крючки и ещё какая-то нужнейшая ерунда, без которой человечество тысячи лет жило и не тужило. Так и затягивает: зашёл за одним, а тебе суют второе, третье, десятое, лишь бы палец листал да не останавливался. Дошло и до мышки на батарейках — пищит, ездит, мигает глазами; кому, спрашивается, нужна электрическая мышь?
Вера покосилась на подоконник, где Лёва нёс свою бессменную вахту, поглядывая в остывающий вечерний двор. А ведь оценил бы, поди. На секунду палец завис над мышью. Да только не первый год она себя знала — знала и эту нехитрую ловушку: клюнешь на одно, и поехало: корзина мигом полнится всяким, без чего отлично жилось. Не для того полдня разгребала лишнее, чтоб тут же натаскать нового.
— Стойку — и хватит с меня, — сказала она вслух, неизвестно кому. Заказала стойку да десяток плечиков к ней — и поскорее закрыла приложение, пока рука не потянулась за лишним. Мышь пусть себе ездит у кого другого. А Лёве и без батареек хорошо — вон, разлёгся у окна.
К тому времени поспел и суп. Вера налила себе полную тарелку, села за стол — не на бегу, не над сковородой, а по-людски, — и ела не спеша, вприкуску с хлебом. И было хорошо. Просто, сытно, тихо хорошо.
Сарафан Вера повесила на плечик — и тут же уловила: пакетом пахнет. Не грязью, нет, — а тем спёртым, лежалым духом, что копится в бауле, когда вещь всю весну пролежала комом, без воздуха и света. Стирать на ночь глядя — морока, да и не запачкан он вовсе; ему бы просто продышаться. Вера растворила пошире окна, впустила в квартиру вечернюю прохладу — и повесила сарафан на гвоздь в прихожей, на самом сквозняке, чтоб продувало всю ночь. К утру июльский вечер выветрит из него и баул, и весну, и всё лежалое. А серьги-кольца снимать не стала — так и оставила в ушах, чтоб с утра не искать, не возиться. Всё. Собрана.
Вечером она разложила диван — новые ламели стояли ровно, без ямы, без скрипа. Лёва тут же явился принимать работу: попробовал — держит ли? — и, признав годным, улёгся набок и свесил лапу. За окном догорал длинный июльский день, и в тёмном глянце потолка всё ещё плавала комната — но уже другая: отмытая, прибранная, с чистыми окнами, за которыми стояла рябина.
И подумалось напоследок: впервые за долгое время ничего не надо караулить к утру — ни чужой беды, ни надрыва, ни восьми досок, что к сроку надуть. Прежняя Вера уже неслась бы куда-нибудь грести до волдырей. А эта — полежит.
Завтра будет контора — чужие бумаги, чужие печали под казёнными печатями; но то ещё завтра, и разгребать его будет уже завтрашняя Вера. А нынешней — тёплый кот рядом, чистое стекло да рябина за ним. И того довольно.
Поговорить о книге и о Вере, узнать, что у меня пишется дальше, — я в Телеграме (@mayatalaya) и ВКонтакте (vk.ru/mayatalaya). Буду рада тебе и доброму слову.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: