«Муж дочери хочет признать их брак недействительным, если она в ближайшее время не забеременеет…»
«Я боюсь идти к врачу, но уже кашляю кровью. Святая Анна, пожалуйста, попроси Господа нашего, чтобы со мной все обошлось. Пусть у меня окажется просто какая-нибудь нестрашная инфекция…»
Отец Флинн стоял и читал эти записки, и его лицо все больше багровело.
И подобное творится в двадцать первом веке в обществе, которое стало уже почти совсем светским! Откуда только берутся все эти суеверия? Может, сюда ходит лишь старшее поколение? Этакий возврат к временам, когда все было проще? Но многие из тех, с кем он встретился даже за сегодняшнее утро, люди молодые, и при этом они верят в волшебные силы источника. Да его собственная сестра собирается приехать из самой Англии, чтобы вымолить здесь мужа, а молодая польская пара хочет крестить тут детей! Лилли Райан сорок с небольшим, а между тем женщина убеждена: она слышала, как статуя сказала, что у ее давно пропавшей дочери все хорошо.
Это выше его понимания.
Он вошел в грот, где люди пооставляли костыли и трости; кто-то даже положил очки как символ надежды на то, что он излечится и сможет обходиться без них. Были там и пинетки с носочками… Как знак чего? Желания стать родителями? Мечты об исцелении больного младенца?
А в тени – это высоченное изваяние святой Анны.
Статую из года в год подкрашивали и освежали: щечки-яблочки становились все розовее, коричневый покров все темнее, а волосы, выглядывающие из-под кремового чепца, все светлее.
Если бы святая Анна существовала в действительности, она была бы темноволосой женщиной небольшого роста откуда-то с территории современных Палестины и Израиля. И определенно не походила бы на персонаж из ирландской рекламы плавленого сыра.
И тем не менее на коленях перед источником стояли совершенно обычные люди. Здесь они обретали несравнимо больше того, что когда-либо могли получить в россморской церкви Святого Августина.
Отрезвляющая и удручающая мысль.
Статуя смотрела вниз ничего не выражающим стеклянным взглядом – к некоторому облегчению отца Флинна. Начни он воображать себе, будто она обращается к нему лично, растерял бы остатки решимости.
Но, странное дело, хотя святая с ним и не заговорила, отец Флинн ощутил непреодолимый порыв самому к ней обратиться. Он посмотрел на юное расстроенное личико дочери Майлза Барри: девушке, к великому огорчению отца, не удалось поступить на юридический факультет. О чем, интересно, она могла молиться с закрытыми глазами и крайне сосредоточенным видом?
Он заметил Джейн, воплощение элегантности и по совместительству сестру Поппи – заведующей домом престарелых. Джейн, которая, похоже, была в образце высокой моды – так показалось даже неискушенному отцу Флинну, – что-то беззвучно говорила статуе. Еще здесь обнаружился молодой человек, торговавший органическими овощами на рынке. Его губы тоже шевелились безмолвно.
Когда отец Флинн бросил последний взгляд на совершенно неподобающее, по его мнению, изображение матери Иисуса, ему захотелось спросить у святой Анны через ее изваяние, слышит ли она хотя бы какие-нибудь из обращенных к ней молитв, отвечает ли на них. И как поступает, если просьбы двух человек идут вразрез друг с другом?
Но подобный ход мыслей ведет к пустым фантазиям. И помешательству. Он не собирается им предаваться.
Отец Флинн вышел из грота, касаясь рукой его стен – сырых, исцарапанных посланиями. Прошел мимо кустов боярышника, густо разросшихся у входа, кустов, которые никто не прореживал, чтобы освободить дорогу, потому что они казались неотделимыми от чаяний, молитв и просьб столь многих людей.
К старой деревянной калитке и то была приколота записка:
«Святая Анна, услышь мой голос».
Эти голоса раздавались вокруг отца Флинна почти явственно. Много лет они звали, просили, заклинали. И в их хоре зазвучала его собственная короткая молитва:
– Прошу, дозволь мне услышать голоса пришедших к тебе и узнать, кто эти люди. Если я способен свершить здесь хоть какое-то благо, дозволь мне узнать, что они говорят и в чем нуждаются, и помочь им…
Глава 2
Самый острый нож на полке
Часть первая
Недди
Я слышал, как люди говорят обо мне: «А-а-а, Недди. Не самого он острого ума…» Вот только я никогда и не хотел быть самого острого ума. Как-то давно у нас в кухне завелся острый нож, так все говорили о нем только с опаской.
«Убери острый нож на полку, пока дети себе ничего не отрезали», – просила мама, а папа предупреждал: «Всегда клади острый нож лезвием к стенке, а рукоятью к себе, чтобы на него никто не напоролся». Оба они жили в мучительном ожидании, что случится страшное и наша кухня окажется залита кровью.
Честно говоря, я тот острый нож жалел. Он же был не виноват, что пугает людей, – его таким сделали. Но я никому об этом не рассказывал, а то опять бы заговорили, что я простофиля.
Меня все так и звали – Недди Простофиля.
А все потому, что я не смог вынести писк мышонка, угодившего в мышеловку, и не удержался от слез, когда к нашему дому выскочила лиса, затравленная охотниками; увидев глаза несущегося со всех лап зверька, я отогнал его в сторону Боярышникового леса. Понятно, почему парни решили, что я простофиля, но, как по мне, мышонок не просился родиться в кладовке вместо чистого поля, где бы он тихо-мирно жил, пока не превратился в солидную старую мышь. А чудесная рыжая лисичка ну никак не могла настолько досадить всем тем собакам, лошадям и людям в красном, чтобы они с бешеной яростью мчались за ней во весь опор.
Вот только быстро и толково объяснять такие вещи у меня не выходит, потому чаще всего я и не берусь. Да от Недди Простофили никто многого и не ждет, так что меня особо не донимают.
Я думал, что, когда вырасту, все изменится. Взрослые не переживают и не расстраиваются по пустякам. Я был уверен, что и со мной так выйдет, но взрослеть, кажется, не спешил.
Когда мне было семнадцать, мы взяли фургон и всей толпой – я, мой брат Кит и его приятели – поехали на танцы за озера (а это довольно далеко от Россмора), и там оказалась одна девушка. Она выглядела совсем иначе, чем все остальные девушки: те надели платья на тонких бретельках, а она – толстый свитер под горло и юбку. А еще она была в очках, с непослушными пушистыми волосами, и, похоже, с ней никто не хотел танцевать.
Поэтому ее пригласил я, а когда танец закончился, она пожала плечами:
– Ну вот, разок сегодня я все же потанцевала.
Тогда я пригласил ее еще раз, а потом еще и, когда вечер подошел к концу, объявил:
– Нора, сегодня ты потанцевала четырнадцать раз.
– Наверное, ты захочешь меня проводить?
– Проводить? – переспросил я.
– Ну, подвезти, – бесцветным голосом уточнила Нора, покорно озвучивая цену, которую была готова заплатить за четырнадцать приглашений на танец.
Я объяснил, что мы живем по другую сторону озер, под Россмором, и домой поедем все вместе. На фургоне.
Было неясно, обрадовалась она или расстроилась.
В фургоне на меня обрушился град насмешек.
– Наш Недди влюбился, – распевали ребята до самого дома.
Четыре месяца спустя стало не до песен: у нас на пороге объявилась Нора в компании своего родителя, чтобы сообщить, будто бы я являюсь отцом ее будущего ребенка.
Меня как обухом по голове ударили.
В глаза Нора не смотрела, стояла, потупив взгляд в пол. Я видел только ее макушку. Грустные, распушившиеся кудерьки перманента. Меня захлестнула волна жалости к ней. И жалость стала еще острее, когда на Нору с отцом разом насели все мои братья во главе с Китом.
Совершенно исключено, сказали они, Недди наедине с Норой и десяти секунд не пробыл. У них тому сотня свидетелей. Они вызовут домой каноника Кэссиди, тот Недди хорошо знает и поручится за него. Раскрасневшись, братья спорили с отцом Норы и клялись, что, когда затаскивали меня в фургон, я девушку даже не поцеловал на прощание. Что это первостатейное разводилово.
– Я никогда еще не занимался любовью, – признался я отцу Норы, – но, если бы занимался и Нора бы забеременела, я бы ни за что не стал увиливать от ответственности и посчитал за честь жениться на вашей дочери, но дело в том, что… ничего этого не было.
И по какой-то причине мне все поверили. Все до одного. И ситуация разрешилась.