Человек, который помнил тебя

Я не понимал, что это значит. Может, я схожу с ума. Может, тетрадь как-то связана с этими галлюцинациями. Может, это всё — последствия переутомления, как сказал бы Кирилл, если бы я ему рассказал. Но я не рассказал. Я вообще никому ничего не рассказывал — если бы я рассказал кому-нибудь, меня бы точно определили в психушку, вот бы смеху было.

Тетрадь не открывалась дальше. Я пытался раскрыть её снова и снова, но видел только те же страницы, что и в первый раз: несколько записей Сашиным почерком — про клуб, про Рим. И одну запись своим почерком — про Рим, про танец и про путеводитель. Больше ничего. Остальные страницы были либо пустыми, либо намертво слипшимися, как будто кто-то склеил их нарочно. Я пытался разлепить их — не получалось. Пытался рассмотреть под лампой — чисто. Пытался поддеть ногтем — бумага не поддавалась. Тетрадь не отдавала свои тайны. Она лежала на журнальном столике и будто смотрела на меня. Я иногда ловил себя на том, что просто сижу и смотрю на неё, как будто она может заговорить.

Так прошли понедельник и вторник.

В понедельник я ещё надеялся, что что-то изменится. Ходил по квартире, открывал холодильник, забывая зачем. Иногда просто смотрел что-то по телевизору, нажимая на кнопку пульта, чтобы отвлечься от мыслей. Но мысли возвращались — как волны, которые накатывают на берег снова и снова, сколько ни отходи. Рим. Сашин смех. Её рука в моей. И путеводитель, который теперь лежал в ящике стола, но я всё равно чувствовал его присутствие.

Во вторник начал злиться. На тетрадь, которая упорно не хотела открываться. На себя — за то, что не мог понять и как-то логично объяснить эту ситуацию. На Кирилла, который не верил мне и наши переписки стали походить на общение мамы и ребёнка: я что-то пытался ему доказать, а он предлагал мне лечь поспать и добавил, что моя кукушка взяла отпуск и уже отъехала, а я просто тормоз. На весь этот чёртов мир, который продолжал жить как ни в чём не бывало, пока я медленно сходил с ума.

В какой-то момент я поймал себя на том, что стою у окна и смотрю на улицу. Там шёл снег — крупный, пушистый, как в том сне, с которого всё началось. Дворник скрёб тротуар лопатой. Женщина выгуливала собаку — маленькую, лохматую, похожую на Рича. Собака весело виляла хвостом и тыкалась носом в сугроб. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Рич. Где ты сейчас, дружище? В какой реальности ты существуешь? И существуешь ли вообще?

Я отвернулся от окна. Смотреть на собак было больно.

К среде я перестал пытаться понять или вообще разобраться в этом. Просто сдался. Устал. Выгорел. Все слова, которыми можно описать состояние, когда ты больше не можешь, — они все подходили. Я сидел на диване, смотрел в стену и чувствовал себя пустым. Не грустным. Не злым. Просто пустым. Как будто кто-то вынул из меня все эмоции и оставил только оболочку.

Пошёл в душ от нечего делать — точнее, я подумал, что мне полегчает после него. Стоял под горячей водой, глядя в пустую стену. Вода барабанила по плечам, по спине, и я стоял так долго — минут двадцать, может, полчаса, — пока зеркало в ванной не запотело полностью. Пар поднимался к потолку, вода текла по лицу, и я закрыл глаза. В голове крутились обрывки: они были связаны со всем, что сейчас происходило, с этими чёртовыми галлюцинациями. Чтоб отвлечься от тяжёлых мыслей, я начал вспоминать голос Саши и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Вылез, обмотал бёдра полотенцем и стоял перед запотевшим зеркалом, которое я вытер ладонью, не узнавая собственное лицо. Щетина в три дня, тени под глазами. Марк Гулов, программист, новоиспечённый холостяк, хотя сейчас был больше похож на человека без определённого места жительства. Я провёл ладонью по волнистым волосам, убирая чёлку назад, и уставился на себя. Глаза уставшие, взгляд какой-то чужой. Я смотрел на своё отражение и не мог понять, когда успел так себя запустить. Раньше со мной такого не было. Раньше у меня была Саша, и это держало меня в форме. А теперь — ни Саши, ни формы.

Телефон зажужжал на раковине. Кирилл.

— Ну ты как? — спросил он вместо приветствия.

— Жив, — я прижал телефон плечом к уху и потянулся за футболкой.

— Ты на работу выходить собираешься? Сёма волнуется, а Женя хоть и не подаёт виду, тоже встревожена. Я, если честно, тоже, хоть я и пытался им объяснить, что стараюсь писать тебе, но кто бы меня послушал.

— Ну это же Сёма и Женя. Скажи им, что всё в порядке.

Пауза. Я прямо чувствовал, как он там, на другом конце, закатывает глаза.

— Марк, я тебя знаю. У тебя «всё в порядке» — это когда сервер лёг, а ты уже час как его поднял. А сейчас у тебя голос как из могилы в фильме про какой-нибудь хоррор. Что случилось?

Я помолчал. Врать не хотелось. Но и рассказывать — тоже. Потому что как рассказать? «Кирилл, я путешествую во времени через дневник моей жены, которую никто не помнит». Он бы вызвал санитаров.

— Я просто устал, — сказал я, натягивая футболку.

— Устал — это не пять дней пропадать. Ладно, давай сегодня в бар. Там по средам живая музыка. И вроде как сегодня там будет тот самый Антон Дымов, ну которого все Тошей кличут. Девчонки с работы по нему сохнут, говорят — талант. Посидим, отвлечёшься.

— Не знаю...

— Я настаиваю. В восемь, как обычно. Не прикидывайся мёртвым. Если не придёшь — я приеду и вытащу тебя силой. Ты меня знаешь.

Я вздохнул. С Кириллом спорить было бесполезно — проще уступить. Он действительно мог приехать и вытащить меня силой. Однажды, в институте, когда я заперся в общаге перед экзаменом и ни с кем не разговаривал, он просто выбил дверь. Сказал: «Гулов, ты идиот, пошли есть пельмени».

Я пошёл. С ним всегда было так — он не спрашивал разрешения. Он просто был рядом.

— Ладно. В восемь.

К вечеру я собрался. Побрился наконец — смотрел в зеркало, пока смывал пену, и видел, как проступает моё обычное лицо. Чисто выбритый, я почти выглядел нормально. Почти. Выдавали меня только уставшие глаза — голубые, но красные от недосыпа, с тёмными кругами. Я плеснул в лицо холодной водой, потом ещё раз. Не помогло. Пригладил влажной ладонью волнистые шоколадные волосы — они вечно торчали в разные стороны после душа. Надел свежий свитер. Почти нормально.

Я надел пальто, вышел на улицу. Снег уже не шёл, но ветер был ледяной, пробирался под воротник. Я поднял его и пошёл к бару. Город жил своей жизнью: горели витрины, гудели машины, люди куда-то спешили. Я был частью этого города — просто ещё один прохожий в пальто. И никто не знал, что внутри меня дыра размером с вселенную.

Бар назывался «Трюм» — подвальное помещение с кирпичными стенами и тусклым светом. Раньше мы с Кириллом заходили сюда раз в месяц, не чаще — обычно по пятницам, когда нужно было выпустить пар после рабочей недели. Я брал тёмное пиво, он — светлое, мы сидели у окна и болтали о всякой ерунде. Сейчас, в среду, здесь собралась приличная толпа — видимо, из-за концерта. Человек сорок, не меньше. Для этого зала — почти аншлаг.

Кирилл уже сидел за нашим столиком у окна. Перед ним стояли две кружки.

— О, — поднял он руку. — А вот и наш зомбяк. Садись. Я взял тебе тёмное.

Я сел, отпил. Пиво было горьким, холодным — в самый раз. Откинулся на спинку стула и впервые за несколько дней почувствовал что-то похожее на расслабление. Не покой. Но хотя бы не боль.

У дальней стены соорудили небольшую сцену: микрофон на стойке, колонка, барный стул, гитара на подставке. Никаких декораций, только чёрный задник и одинокий софит. Я смотрел на эту сцену, и она напоминала мне ту, из моего сна, — где стояла Саша. Интересно, сколько в мире таких маленьких сцен? Сколько на них выходит людей, которые поют для пятнадцати, двадцати, ста человек? И сколько из них потом становятся известными, а сколько — исчезают в безвестности?

— Скоро начнётся, — сказал Кирилл, заметив мой взгляд. — Тоша, девчонки говорят, он реально крутой. Женя даже сказала: «Если бы я верила в любовь, я бы слушала только его». Представляешь? Женя. Которая циник из циников.

— Представляю, — сказал я без выражения.

Свет в баре приглушили, и на сцену вышел парень. Высокий, худощавый. Светлые волосы — пепельно-русые, волнистые — спадали до плеч, и он то и дело убирал их за уши. Одет был в длинное тёмное пальто, будто только что вышел из дымного джаз-клуба сороковых годов: свободный крой, мягкая ткань, шарф небрежно намотан вокруг шеи. На пальцах — пара серебряных колец. Он взял гитару, поправил микрофон, и в баре мгновенно стало тихо — так тихо, что я услышал, как гудит холодильник за барной стойкой.

— Всем привет, — сказал он негромко. — Сегодня никаких хитов — только тишина и несколько историй. Кому не зайдёт — у бара есть виски.

По залу пробежал смешок. Тоша улыбнулся, провёл пальцами по струнам и запел. Голос у него был мягкий, бархатный — низкий, обволакивающий. Не такой, как у Саши, совсем другой. Но что-то в манере — в том, как он закрывал глаза на высоких нотах, как чуть наклонял голову, как держал микрофон, будто разговаривал с ним, — заставило меня замереть, не донеся кружку до рта.

Первая песня была про любовь.

Туман над рельсами, глоток тишины.

Я жду не тебя — я жду первой весны,

Но сердце кому-то в такт снова поёт.

Шепчу в тишине, сердце слыша твоё.«Не знаю, кто ты, но в тебя я влюблён».

Простые слова, но он вкладывал в них что-то, отчего они цеплялись за рёбра и не отпускали. Я слушал и чувствовал, как внутри что-то отзывается — не память, а эхо памяти. Как будто я когда-то уже слышал эту песню. Или не эту, но очень похожую.

Я смотрел на сцену и видел не Тошу. Видел Сашу. Как она стояла в клубе, держалась за микрофонную стойку. Как пела для двадцати человек. Как улыбалась мне из-под света софитов. Как снег падал за окном, а я сидел в углу, мокрый и замёрзший, и понимал, что без памяти влюбился.

В горле встал ком. Я отставил кружку.

— Ты чего? — Кирилл заметил, что я побледнел. — Эй, Марк?

— Нормально, — выдавил я. — Песня просто... хорошая.

Кирилл пожал плечами и вернулся к своему пиву. Тоша закончил петь, и бар взорвался аплодисментами. Он улыбнулся, отпил воды из бутылки и сказал в микрофон:

— Спасибо. Эту я написал в марте. Знаете это чувство, когда зима уже надоела, а весна ещё не началась? Сидишь, смотришь в окно и думаешь: «Где-то ходит человек, которого я однажды полюблю. Я его даже не знаю, но уже скучаю». Глупо, да? Но я сел и написал. И знаете что? Через неделю я встретил ту самую. Правда, она оказалась с другим. Но песня-то осталась.

В баре засмеялись. Тоша развёл руками: «Романтика, народ. С кем не бывает». И запел снова — на этот раз что-то светлое, почти счастливое.

Я слушал, но мысли были далеко. Где-то в прошлом, которое я помнил, Саша вот так же стояла на сцене. Я знал это. Не из тетради — изнутри. Из какой-то части меня, которая ещё не стёрлась.

После выступления Тоша спустился со сцены и направился к бару. Проходя мимо нашего столика, он вдруг остановился и посмотрел на меня.

— Ты что на меня смотрел так, будто я тебе должен денег. Мы знакомы? Я тебя вроде не помню.

— Нет, не знакомы. Но ты мне, кажется, кое-кого напоминаешь.

— Кого?

Я помолчал.

— Не знаю. Ещё не разобрался.

Тоша хмыкнул.

— Ладно. Когда разберёшься — скажи. Я люблю загадки.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к бару. Кирилл проводил его взглядом, потом повернулся ко мне:

— Ты сейчас серьёзно? Ты его знаешь?

— Нет. Не знаю.

— А пялился так, будто он тебе явление Христа. Хорошо хоть в ноги ему не упал. Ладно, давай ещё по одной.

Мы заказали ещё пива. Кирилл рассказывал про Алису, которая на экзамене психанула и швырнула планшет в стену, а преподаватель сказал: «Это концептуально, ставлю зачёт». Я смеялся — впервые за эти дни по-настоящему. Про Женю, которая нашла баг в проде и теперь ходит героем. Про Сёму, который влюбился в баристу и пьёт по пять латте в день, а она до сих пор не знает его имени.

— Это не любовь, — сказал я. — Это кофеиновая зависимость.

— Одно другому не мешает.

Мы вышли на улицу. Снег, который прекратился на какое-то время, возобновился — мелкий, колючий. Ветер бил в лицо. Кирилл поднял воротник, я — тоже.

— Спасибо, что вытащил, — сказал я.

— Всегда пожалуйста. — Он посмотрел на меня серьёзно, без обычной ухмылки. — Слушай, я не знаю, что у тебя там за фигня. Но ты мой друг. Я рядом. И если тебе нужно — просто позвони. Днём, ночью, неважно. Я приеду.

Я кивнул. Слов не было. Мы попрощались, Кирилл поймал такси. Я пошёл пешком — хотелось проветрить голову.

Дома было всё так же тихо. Я включил свет, снял пальто, повесил на крючок. Подошёл к столу. Тетрадь лежала там же. Я сел, открыл тетрадь. Те же записи. Те же пустые страницы.

Но что-то изменилось. Не в тетради — во мне. После концерта, после странного разговора с Тошей — внутри что-то сдвинулось. Он напоминал мне кого-то. Вроде у Саши был друг с таким именем. Или мне кажется? Или это память, которая пытается пробиться сквозь какую-то невидимую стену?

Я закрыл тетрадь. Подошёл к окну. Снег всё шёл — теперь уже редкий, лёгкий, почти невесомый. Уличные фонари горели жёлтым, и в их свете снежинки казались золотыми. Я смотрел на них и думал о том, что где-то там, в этом городе, прямо сейчас Тоша идёт домой после концерта. И он понятия не имеет, что у него была подруга по имени Саша. Что они пели вместе.

Или это всё мне приснилось? И тетрадь, и Рим, и Саша — всего лишь сон воспалённого мозга?

Я положил ладонь на холодное стекло. Снежинки падали с той стороны. Настоящие. Реальные. Как всё, что появлялось в этой квартире после каждого непонятного ведения.

Это не сон. Я знал это. Знал где-то глубоко внутри, где ещё осталась память.

Я отошёл от окна и сел на диван. Квартира была пуста. Я был один. Но впервые за эти дни одиночество не давило. Оно как будто стало союзником. Тишина, в которой можно услышать себя.

Я закрыл глаза. Завтра будет новый день. И, возможно, новая страница в тетради.

А пока — снег за окном и жёлтые фонари.