Абсолют. Черный ключ
Киан кивнул. Задумался. Потом снова посмотрел в окно.
— А знаки? На столбах. Что они значат?
Дин терпеливо объяснял. Про треугольники — предупреждение. Про круги — запрет. Про квадраты — указатели. Киан слушал, не перебивая, и я видел, как его глаза становились всё ярче.
— Почему дома такие высокие? — спросил он.
— Места мало, — ответил Дин. — Людей много. Чтобы всем хватило, строят вверх, а не вширь.
Киан задрал голову, пытаясь разглядеть верхушку небоскрёба. Шея затекла — он не опустил. Дин усмехнулся — но не зло, а по-доброму.
— Светофор. — Киан указал на столб с тремя глазами. — Откуда свет? Цвет?
— Электричество, — ответил Дин. — Это такая энергия. Не магия. Её вырабатывают специальные станции. Передают по проводам. Лампочки внутри светофора горят разным цветом — красный, жёлтый, зелёный.
— Почему именно такие цвета?
— Красный — опасность. Жёлтый — внимание. Зелёный — можно.
Киан задумался. Потом кивнул — принял.
— А как тут течёт вода? — спросил он.
— В домах — по трубам. На улице — по канализации под землёй.
— Откуда она берётся?
— Из рек, озёр, водохранилищ. Очищают, обеззараживают, потом уже подают в дома.
— Камни, из чего делают дорогу?
— Асфальт, — ответил Дин. — Смесь битума, песка и щебня.
— Щебня?
— Дроблёного камня.
Киан снова кивнул. Я видел, как его пальцы чуть сжались — он запоминал. Он всегда запоминал.
— Где собирают машины?
— На заводах. Есть целые города, где только этим и занимаются.
— Почему одни машины выглядят как старый рваный ботинок, а другие — как изящный меч?
Дин рассмеялся — коротко, искренне.
— Вкусы, — сказал он. — У кого-то денег мало, покупают что подешевле. У кого-то много — могут позволить себе красивую. Или быструю. Или и то, и другое.
— Какую ты хочешь? — спросил Киан.
Дин помолчал. Усмехнулся.
— У меня есть, — сказал он. — Работаю водителем, но не жалуюсь.
Киан замолчал. Смотрел в окно. На дома, на людей, на машины, на небо. Потом тихо сказал:
— Интересный мир.
— Интересный, — согласился Дин.
Смотрел на этот мир и не узнавал его. Чужой. Слишком быстрый. Слишком яркий. Слишком шумный. Но в нём пахло хлебом. И это напоминало о доме. Которого больше не было.
— Скоро приедем, — сказал Дин.
Киан задал ещё один вопрос. Дин ответил. Слушал. Мир был чужим. Но теперь знал о нём чуть больше. И это знание делало его чуть менее страшным.
Ехали дальше. В город, который станет нашим. Или нет. Не знал. Просто смотрел и запоминал. Для неё. Для себя. Для того дня, когда сможем вернуться. Или останемся здесь. Навсегда.
Выехали за город.
Дорога сузилась, асфальт стал темнее, будто въехали в чужую территорию, где даже покрытие знает — здесь не место случайным. Дин объяснял, что это частный сектор. Что дома здесь могут позволить себе не все.
Смотрел в окно. Дома мелькали за стеклом — буйство красок и форм. Белые, бежевые, терракотовые. Одни прятались за живыми изгородями, другие стояли открыто, демонстрируя идеальные газоны и бассейны, которые отсвечивали бирюзой в лучах полуденного солнца. Архитектура кричала. Каждый дом хотел быть уникальным — и от этого они сливались в однородную массу дорогой безликости.
Почти перестал смотреть.
А потом я его увидел.
Он врезался в гору — нет, не врезался, он рос из неё, как чёрный кристалл, который пробил скалу изнутри и застыл на её вершине. Монолит. Исполинских размеров. Он не отражал свет — он поглощал его. Чёрные стены, матовые, без единого блика, будто вырезанные из ночи, из обсидиана, из самого Мортум-Кера.
Никаких шпилей. Никаких украшений. Только ровные, чёткие грани. Только стёкла по всему периметру — огромные, от пола до потолка, чёрные зеркала, в которых отражалось небо, облака, птицы — и ничего человеческого.
Иногда стекло сменялось монолитными плитами. Тяжёлыми. Глухими. Будто дом дышал — то открывая себя миру, то закрываясь, пряча свои тайны.
А наверху — какие-то штуки. Похожие на больших насекомых. Чёрные, с длинными тонкими лапами и тупыми, округлыми телами. Они замерли на плоской крыше, готовые сорваться в любой момент. Не знал, что это. Но чувствовал — они опасны.
И ни одной дороги, ведущей к этому дому, не было.
Ни одной. Только скала. Только отвесная стена, уходящая вниз, к лесу, к городу, к морю, которое дышало где-то за горизонтом.
Дин остановил машину у ворот.
Они были высотой с трёхэтажный дом — кованые, чёрные, с острыми пиками, уходящими в небо. Герб? Нет. Никаких гербов. Просто металл. Просто сила. Просто предупреждение.
Ворота сами открылись. Бесшумно. Плавно. Будто ждали.
Мы въехали внутрь.
Впереди открылось помещение без конца и края. Темнота. Простор. Гулкая тишина, которая давила на уши. Не видел стен — только слабые отблески света на полу, только наши фары, выхватывающие из мрака бетон, колонны, что-то ещё, чему не было названия.
Казалось, мы въехали на дно бездны.
— Это гараж подъёмный, — сказал Дин. Голос звучал глухо, будто стены впитывали звуки. — Мы сейчас заедем и поднимемся вверх к зданию. Тут лифты для машин.
Киан подался вперёд, впиваясь взглядом в темноту. Белые пряди упали на лоб — он не сдул их. Профиль в отражении стекла — глаза горят.
— А что такое на крыше? — спросил он. Голос тихий, но внутри что-то закипало. Вопрос. Интерес. Жажда.
— Это вертолёты, — ответил Дин. — Чтобы летать, а не ехать. Когда срочно куда-то нужно.
Смотрел в окно. Вертолёты. Машины, которые летают. Как драконы. Но без чешуи, без огня, без души. Металлические стрекозы, которые подчиняются человеку. Или человек — им? Не знал. Смотрел на эти чёрные силуэты на крыше и думал о том, что мир, в который мы попали, никогда не перестанет удивлять.
— А что такое лифты? — спросил Киан.
В его голосе не было страха. Не было растерянности. Только любопытство. Чистое, настоящее, жадное. Ему хотелось знать всё. Прямо сейчас. До последней детали.
— Механические коробы, — сказал Дин. — Которые поднимают либо человека, либо какой-то груз на этаж.
Он помолчал. Посмотрел в зеркало заднего вида — на Киана, на меня, на тьму за нашими спинами.
— Скоро увидите сами.
Машина покатилась дальше. В глубину. В темноту. В дом, который ждал. В хищника, который притворялся камнем.
Сжал подлокотник. Пальцы побелели. Не знал, что мы увидим внутри. Но знал — этот дом будет нашей крепостью. Или нашей тюрьмой. Время покажет.
За нами следом заехал Варидан и Эларан. Машины встали ровно. Чётко. В одну линию. Как на парад. Как солдаты перед генералом. Бампер к бамперу, стекло к стеклу — ни на сантиметр в сторону.
Дин достал какую-то штуку. Маленькую, чёрную, плоскую — похожую на ту, что Варидан показывал в холле. Нажал на неё.
И гараж загудел. Низко. Глухо. Утробно — как зверь, который просыпается после долгой спячки. Звук шёл отовсюду — из стен, из пола, из темноты над головой. Нарастал, давил на уши, проникал под кожу, заставлял зубы ныть от резонанса.
Замер.
Стены двигались. Своими глазами видел: огромные бетонные плиты — тонны камня, арматуры, веса — поехали. Плавно. Бесшумно. Медленно. Раздвигались в стороны, открывая проход, который ещё секунду назад был глухой стеной. Пол вибрировал под ногами — мелко, часто, будто земля под нами дышала.
Уши закладывало. Давление стало таким, что кровь пульсировала в висках.
А потом — всё стихло.
— Приехали, — сказал Дин. — Выходим.
Выдохнул. Не заметил, что задерживал дыхание.
Ноги затекли от долгого сидения — размял спину, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Непривычно. В Мортум-Кере перемещался тенями. Здесь — только колёса, только асфальт, только этот странный, чужой способ быть.
Включился свет. Не знаю, как это работает здесь — магия? электричество? что-то ещё? — но помещение осветилось мягким, тёплым свечением. Оно шло не сверху, а отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Не резало глаза, не слепило, а наоборот — успокаивало. Показывало каждую деталь, но не кричало о ней.
Киан открыл рот. Не винил его.
Перед нами были они. Десятки. Сотни? Не считал. Машины. Всех форм, размеров, цветов. Они стояли ровными рядами — чёрные, белые, синие, красные, даже зелёные, как изумрудная чешуя Локверона. Одни — огромные, тяжёлые, бронированные, похожие на крепости на колёсах. Другие — низкие, хищные, припавшие к земле, как звери перед прыжком.
Их фары блестели в теплом свете. Их кузова отражали потолок, стены, нас самих. Запах — резины, масла, металла, чего-то ещё — заполнял лёгкие, и сердце билось чаще.
Диар сглотнул. Его адамово яблоко дёрнулось — резко, порывисто, непроизвольно. Человек, который никогда не терял контроля, сейчас с трудом сдерживал себя. Его пальцы — сильные, уверенные, знающие вес любого металла — чуть дрожали.
Перевёл взгляд в конец помещения. И замер.
Они были там. Вырезанные в скале. В лазурном освещении — мягком, живом, пульсирущем, как дыхание. Два главаря. Два хищника. Два обещания.
Не знал, что это за машины. Никогда не видел таких.
Одна — алая. Кровь. Пламя. Закат над Мортум-Кером. Её корпус переливался красным — не ярким, не кричащим, а глубоким, бархатным, с алыми прожилками, которые пульсировали в такт сердцу. Она стояла низко, припав к земле, будто готовилась к прыжку. Обтекаемая, хищная, без единой прямой линии. Её фары — узкие, злые — смотрели в пустоту, и казалось, они видят больше, чем я.
Вторая — лазурная.
Сердце пропустило удар. Она была такой же — форма, размер, агрессия. Но цвет... цвет был её глаз. Лазурный. Тот самый, который видел, когда она смотрела на меня в замке. Тот самый, который мерцал в её зрачках, когда она говорила «останься». Тот самый, который искал в каждой капле дождя, в каждой волне, в каждой чёрной лилии, которую приносил на его могилу.
Машина стояла в лазурном сиянии — не освещённая им, а излучающая его. Свет шёл изнутри. Из металла. Из души.
Не мог отвести взгляд.
— Это твои, Кай, — сказал Варидан.
Голос ровный, будничный, но под этой ровностью что-то дрожало. Гордость. Ожидание. 500 лет — и вот они, стоят передо мной.
Он подмигнул мне. Тем же жестом, что и в Мортум-Кере.
— Ну, я иногда беру красненькую, — добавил он. — Но если скажешь больше не брать — куплю себе другую.
Не ответил. Смотрел на лазурную. На неё. Которая ждала. Которая была её цветом. Которая станет моей.
— Она... — начал я.
Голос сорвался. Не договорил.
— Она твоя, Кай, — сказал Эларан.
Он стоял рядом — тихий, спокойный, белый, как лёд. Лазурные глаза — такие же, как у машины, такие же, как у неё — смотрели без жалости. Только правда.
— Двигатель — 8-литровый W16, 1500 лошадиных сил. Разгон до сотни — 2.4 секунды. Максимальная скорость — 420 километров в час. Имя ей — Bugatti Chiron Super Sport.
Он сделал паузу. Провёл пальцем по капоту — лазурный свет вспыхнул ярче, будто машина узнала его.
— Мы заказали её пять лет назад, — добавил он. — Специально для тебя. Из Франции.
Киан присвистнул. Тихо, почти неслышно. Не смотрел на него. Не мог оторваться от неё.
— Зачем? — спросил я. Голос был чужим, хриплым.
Варидан усмехнулся. Положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую, братскую.
— Чтобы ты наконец перестал пользоваться тенями, — сказал он. — В этом мире мы ездим на машинах.
Не ответил.
Подошёл к ней. Лазурной.
Провёл пальцами по капоту — металл был тёплым, живым, пульсирующим. Как сталь Астреля. Как её кожа. Как моё собственное сердце, которое, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.
— Она ждала тебя, — сказал Эларан.
Кивнул. Слов не было.
Варидан хлопнул в ладоши — громко, отрывисто.
— Ладно, — сказал он. — Хватит слёз. Пошли внутрь, покажу дом.
Мы пошли. Киан — на полшага впереди, разглядывая ряды машин. Диар — рядом, его глаза горели тихим, спокойным огнём. Миар — последним, бесшумно.
А я всё чувствовал её. Лазурную. Которая ждала. Как она. Как я.
Мы вошли в дом. Тоже через лифт — тот самый, механический короб, который поднимает машины, людей, грузы, судьбы. Дверь открылась бесшумно, и мы ступили внутрь.
И замер.
Дом был внутри из обсидиана. Чёрного, гладкого, отполированного до зеркального блеска. Того самого камня, который помнил Мортум-Кер, который впитывал свет, который не кричал о себе — он просто был. И его было достаточно.
Тона — чёрные, алые, тёмно-серые. Никакой золотой пошлости. Никакой безвкусной роскоши. Только глубина. Только тяжесть. Только власть, которая не нуждается в доказательствах.
Стены дышали. Чувствовал это спиной. Они не давили — они обнимали. Холодные, гладкие, живые. И в этом холоде было что-то родное, что-то, что помнил по Мортум-Керу.
Солнце светило. Огромные окна — от пола до потолка — пропускали свет, но он не пёк, не резал глаза. Обсидиан впитывал лишнее, оставляя только мягкое, ровное сияние. Внутри было прохладно. Не холодно — именно прохладно. Как в пещере, где спит дракон. Как в склепе, где лежат чёрные лилии.
— Это гостиная, — сказал Варидан. Голос его звучал глухо — стены впитывали звуки, делали их тише, спокойнее.
Огляделся. Огромные диваны — чёрные, глубокие, с кучами подушек. Алые, тёмно-серые, с узорами, которые не различал, но чувствовал — они правильные. Диваны стояли так, чтобы можно было сесть лицом к окну, к горам, к небу. Или друг к другу — если нужно говорить. Или молчать — если слова закончились. Казалось, можно утонуть в них. Казалось, они ждали. Годами. Веками. Казалось, они узнали нас.
— Проходите, не стесняйтесь, — махнул рукой Варидан.
Мы пошли за ним.
Кухня и столовая были соединены. Огромное пространство — чёрный мрамор, тёмное дерево, алая подсветка, которая пульсировала где-то под столешницами, как венозная кровь. Холодильники — да, уже знал это слово — были встроены в стены, их не было видно. Только гладкие чёрные панели, которые открывались от прикосновения.
— Здесь можно готовить на любой вкус, — сказал Варидан. — Или заказывать. Рестораны города знают этот адрес.
Киан уже заглядывал в холодильник. Не останавливал.
Дальше — гостевая комната. Варидан толкнул дверь, и понял: здесь будет жить Адриан. С Вариданом. На пару. Огромный бар занимал всю стену. Полки от пола до потолка — бутылки, бокалы, какие-то странные штуки для размешивания, для наливания, для украшения. Подсветка — алая, тёплая, живая — загоралась, когда Варидан провёл пальцем по стене.
Мы пошли дальше. Варидан показывал комнаты. Одну за другой. У каждого — своя. Не просто спальня — пространство. Своя ванная, свой гардероб, свой выход на террасу. И — тишина. Двери были тяжёлыми, оббитыми чёрной кожей, и когда они закрывались, мир за ними исчезал.
— Комнаты в разных точках дома, — объяснял Варидан. — Чтобы никто никому не мешал. И чтобы никто никого не слышал.
Адриан уже выбрал себе ту, что рядом с баром. Мортифер — ту, что с видом на горы. Марта — ту, что с выходом в сад. Локейрин — с библиотекой. Тейрн — с видом на море. Киан выбрал ту, где из окна видна трасса. Диар — ту, которая ближе к гаражу. Миар — ту, что в самом конце коридора. Самую тихую.
Мою Варидан показал последней. Заглянул внутрь — и закрыл дверь. Потом. Когда она проснётся.
— Тренажёрный зал, — Варидан толкнул очередную дверь. Металл, кожа, зеркала. Штанги, гантели, какие-то устройства с тросами и блоками. Запах резины и собственной силы. Не вошёл — просто посмотрел.
— Для тех, кто привык держать меч, — сказал Эларан. — Здесь можно держать железо.
Кивнул.
Потом был бассейн. Мы вышли на улицу. Солнце ударило в глаза — но не ослепило. Терраса была огромной, выложенной тёмным камнем, с шезлонгами, зонтами, диванами под открытым небом. И бассейн. Вода в нём была лазурной. Не яркой, не кричащей — глубокой, живой, пульсирующей. Той самой, которую видел в её глазах. Той, которую искал в каждой капле дождя. Той, которая снилась все эти триста лет.
— Ты построил это для неё, — сказал я. Не спросил. Утвердил.
Варидан посмотрел на меня. Его алые глаза — без зрачков, без тени сомнения — встретились с моими.
— Для всех вас, — ответил он.
А потом — кабинеты. Несколько. Разных. Кто-то работает с бумагами, кто-то с цифрами, кто-то с картами — не знал. Просто смотрел на столы, на кресла, на окна, за которыми раскинулся город.
И комнаты медитации.
— Для тех, кто устал от шума, — сказал Варидан.
Заглянули внутрь. Полумрак. Свечи — ненастоящие, электрические, но свет от них был тёплым, живым. Подушки на полу. Тишина. Абсолютная тишина. Слышал своё сердце — и ничего больше.
— Здесь можно просто сидеть, — добавил Эларан. — Или стоять. Или лежать. Главное — не думать.
Посмотрел на него.
— Ты часто здесь бываешь?
Он улыбнулся — уголками губ, чуть заметно.
— Каждый день.
Мы вышли. В доме было тихо. Стены глушили шум города — слышал его, когда мы стояли на террасе: далёкий гул машин, сигналы, голоса. А здесь — ничего. Только наши шаги. Только наше дыхание. Только тишина, которая держала нас в своих объятиях.
Посмотрел в окно. На город, который скоро станет нашим. На небо, под которым она спит. На горы, в которых вырезан этот дом — наша крепость, наше убежище, наше обещание.
— Тебе нравится? — спросил Варидан.
Повернулся к нему. Его алые глаза смотрели на меня — без насмешки, без вызова. Просто — спрашивали.
— Да, — сказал я.
И это было правдой.
— Давайте поедим что-нибудь, да поедем в высотки, — сказал Варидан. Голос звучал устало — не от жизни, а от пробок. От этого чужого, медленного способа передвигаться. — Жрать охота уже из-за этих пробок.
— Показывай, — скомандовала Марта.
Она стояла у окна с прямой спиной. Но голос её всё ещё был голосом Генерала.
Не ждал приглашения. Не спрашивал, куда идти. Пошёл в ту самую комнату. Которая ждала меня. Которая, как знал, станет моей.
Вошёл. Не рассматривал детали. Не всматривался в стены, не изучал пол, не считал трещины на потолке. Времени не было. Или времени было слишком много — не знал. Знал только, что хочу смыть с себя эти дни. Дорогу. Чужой город. Чужой свет. Чужой воздух, который пах не ею.
Первое, что бросилось в глаза — кровать. Огромная. Чёрное дерево, тяжёлое, массивное, с резными ножками, которые, казалось, врастали в пол. И бельё. Алого цвета. Шёлк. Гладкий, холодный, текучий — как кровь, как закат, как платье Марты в тот вечер, когда она впервые назвала меня «мой Король». Отвернулся. Не сейчас.
Прошёл в ванную.
Она была другой. Не чёрной. Не алой. Просто — открытой. Душ — просто лейка сверху. Вмонтированная в потолок, круглая, широкая, как небо над пустошью. Ни стен. Ничего. Только пол с едва заметным уклоном к сливу. Только вода, которая будет падать сверху — ровно, тяжело, как дождь в Мортум-Кере.
Представил, как она будет стекать по лицу, по плечам, по спине. Как будет смывать чужой запах. Как будет возвращать меня мне.
А у другой стены — ванная. Большая. Из чёрного мрамора. Гладкого, блестящего, с прожилками, которые мерцали в тусклом свете. И краны — золотые. Тяжёлые. Древние. Они не кричали о роскоши — они просто были. Как данность. Как право.
Сегодня не было сил на долгие сборы. Снял пиджак — чёрный, идеальный, чужой. Повесил на спинку стула. Расстегнул рубашку — белую, с идеальными манжетами. Стянул через голову. Шёлк алой постели мерцал в полумраке. Не смотрел на него. Не мог.
Вошел под душ.
Вода была тёплой. Не горячей — тёплой. Она падала сверху ровным, тяжёлым потоком, обнимала лицо, плечи, грудь, смывала пыль чужих дорог, чужого города, чужой жизни, в которой был чужим.
Закрыл глаза. И представил, что это её руки.
Вода текла сверху — ровно, тяжело, как дождь над Мортум-Кером в сезон гроз. Стоял под ней, закрыв глаза, и чувствовал, как она обнимает лицо, плечи, грудь. Смывает запах чужой дороги. Чужого города. Чужой жизни, в которой был чужим. Но не смывала боль. Она сидела в груди. Тяжёлая, глухая, острая.
— Что тебе снится, Ада? — прошептал я.
Голос растворился в шуме воды. Никто не услышал. Даже я — почти нет. Сердце защемило от пустоты. От того, что её нет рядом. Я даже не знал, где она — в этом мире или где-то ещё. Слышит ли она что-то. Или просто крепко спит. В той белой палате, под тем мёртвым светом, среди пищащих механизмов, которые считают её дыхание.
Вода текла. Я стоял. И не знал, сколько прошло времени. Минута. Три. Вечность. Вода стала холодной.
Вышел. Полотенце было мягким, белым, пахнущим морем. Вытерся — не спеша, не торопясь. Движения были механическими, отточенными за сотни лет. Тело знало, что делать. Разум — нет.
Повесил полотенце и подошёл к зеркалу.
На меня смотрел чужой. Нет — тот же. Всё тот же. Ничего не изменилось. Те же глаза. Те же скулы — острые, хищные. Те же губы — сжатые в тонкую линию, за которой пряталось всё, что не мог сказать. Ни одного седого волоса. Ни одной морщины. Будто время надо мной не властно. Будто я всё тот же — тот, кто стоял на стене Мортум-Кера и смотрел на легионы Малахора. Тот, кто ждал её триста лет. А внутри — всё иначе.
Отвернулся от зеркала.
В комнате было тихо. Алый шёлк кровати мерцал в полумраке — не смотрел на него. Прошёл к другой двери. В гардероб. Она открылась бесшумно. Помещение озарил мягкий свет — тёплый, живой, идущий вдоль рядов с пиджаками, рубашками, брюками. Свет не резал глаза — он показывал. Каждый шов, каждую пуговицу, каждую складку. Всё идеально. Всё по размеру. Всё ждало меня.
Стеллажи с обувью — десятки пар. Чёрные, коричневые, алые. Кожа, замша, что-то ещё, чему не знал названия. Туфли, ботинки, даже сапоги — высокие, с тяжёлой подошвой, похожие на те, в которых ходил по Мортум-Керу.
На верхних полках, на бархатных подушках, лежали часы. Миниатюрные механизмы, которые измеряли время. Не песочные, не водяные — другие. С тонкими стрелками, с циферблатами, с камнями, которые мерцали в мягком свете. Видел такие у Варидана. У Эларана. У других в этом мире. Их носят на разных руках — кому как удобно. Не знал, зачем. Но чувствовал — это важно.
Взял чёрную рубашку. Шёлк, но не блестящий — матовый, тяжёлый, почти невесомый. Брюки — чёрные, идеальной посадки. Туфли — мягкие, с тонкой подошвой. И часы. Серебряные. Холодные. Тяжёлые. Застегнул ремешок на левом запястье — и почувствовал, как они легли на руку, как влитые. Будто всегда были там.
А потом увидел их. Кольца. На отдельной полке, на чёрном бархате, лежали они. С рунами. С древними знаками, которые знал. Для усиления магии. Для защиты. Для власти. Адриан и Варидан носили их всегда — на пальцах, на шее, даже вплетёнными в волосы. Не спрашивал зачем. Знал.
Взял одно. Самое большое. Серебро — тяжёлое, холодное, живое. Руны Мортум-Кера — острые, глубокие, врезанные в металл так, что их можно было читать пальцами. Надел на безымянный палец левой руки. И магия внутри чуть зашевелилась. Тёплая, живая, древняя. Она спала — но спала чутко. Как зверь, который чувствует, что рядом враг. Как дракон, который ждёт своего часа.
Сжал кулак. Кольцо впилось в кожу — не больно, а напоминающе. Ты — не человек. Ты — не забыл. Ты — всё ещё тот, кто может сжечь этот мир дотла. Скоро. Магия проснётся. Скоро.
Посмотрел на себя в зеркало. Чёрная рубашка. Чёрные брюки. Чёрные туфли. Серебряные часы на запястье. Чёрное кольцо с рунами Мортум-Кера. Ничего не изменилось. Всё тот же. Но теперь — готовый.
Вышел из комнаты. В коридоре было тихо. Стены глушили звуки — не слышал ни голосов, ни шагов, ни города за окном. Только своё дыхание. Только сердце, которое билось ровно, тяжело, спокойно.
Пошёл к остальным.
Я подходил к столовой, и аромат ударил в лицо ещё в коридоре. Марта готовила. Узнал бы этот запах из тысячи. Пряный, насыщенный, живой — он не просто заполнял помещение, он дышал, он обнимал, он говорил: «Садись, ешь, ты дома». Даже если дом был чужим. Даже если мир был чужим. Еда Марты не знала границ.
Смех и крики доносились уже издалека. Не разбирал слов — только интонации. Марта — резкая, колючая, с нотками стали. Адриан — ленивый, сладкий, текучий, как тот самый виски, который мы пили вчера. И Варидан — низкий, раскатистый, который гремел на весь дом.
Я вошёл.
— Пальцы убери, я сказала! — Марта стояла у плиты в чёрном фартуке, с половником в руке. Её глаза метали молнии — не магические, но от этого не менее опасные.
Адриан уже был рядом. Его рука тянулась к кастрюле — нагло, небрежно, как будто это было его право по рождению.
— Ну я чуть-чуть попробовал же, — протянул он, не убирая руки. — Ты очень вкусно готовишь, милая. Невозможно не попробовать.
Милая. Он назвал Марту «милая». Замер на пороге, ожидая взрыва.
— Я ещё не закончила, — отрезала она. Голос стал тише, но от этого только острее. — Я не хочу, чтобы мы ели еду с твоими феромонами.