Такая невозможная жизнь

Published by arrangement with Canongate Books Ltd,

14 High Street, Edinburgh EH1 1TE

and The Van Lear Agency LLC

Copyright © 2024 by Matt Haig

© Ксения Чистопольская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

Livebook Publishing LTD, 2025

Посвящается острову Ибица и его жителям

Реальность не всегда вероятна или правдоподобна.

Ангелы с небес

Падают и расправляют крылья, словно голуби,

Пока мы идем, взявшись за руки, —

Сестры, братья, мы достигнем земли обетованной.

Дорогая миссис Уинтерс,

Надеюсь, вы не против, что я вам пишу.

Возможно, вы еще помните меня. Вы преподавали нам математику в Холлибруке. Мне уже 22 года, я заканчиваю университет. И вам будет приятно узнать, что я изучаю математику!

На пасхальные каникулы я случайно встретил в городе мистера Гупту и спросил его про вас, и он рассказал мне все новости. Сожалею о смерти вашего мужа. Мистер Гупта сказал, что вы переехали в Испанию. Моя бабушка в свое время вернулась в Гренаду, хотя и не бывала там с семилетнего возраста, но после переезда она обрела там счастье. Так что надеюсь, вы довольны переездом за границу.

Я тоже недавно столкнулся с горем. Мама умерла два года назад, и после этого я погрузился в отчаяние. Я не слишком-то лажу с отцом, и мне стало трудно сосредотачиваться на учебе в университете. Моей сестренке (возможно, вы помните Эстер) еще больше сейчас нужна поддержка. Я подвел свою девушку, и она рассталась со мной. Происходили и другие неприятные события. Порой мне очень трудно тянуть все это на себе. Кажется, моя жизнь предопределена с юности и все уже известно наперед. Иногда становится трудно дышать – настолько мне тяжело.

Я застрял в какой-то последовательности, напоминающей числовую, например Фибоначчи: 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21 и так далее, – и чем дальше я продвигаюсь, тем эта последовательность событий все меньше удивляет. И я не просто обнаруживаю, что следующее число получается посредством сложения двух предыдущих, я понимаю, что все, что ждет меня впереди, уже предрешено. И по мере того как я становлюсь старше и позади меня остается все больше чисел, последовательность становится все более предсказуемой. Ничто не может нарушить ее. Раньше я верил в Бога, но больше я не верю ни во что. Я любил, но сам все испортил. Порой я себя ненавижу. Я все порчу. Я постоянно виню себя во всем. Я слишком много пью, и это мешает учебе, и из-за этого я тоже чувствую вину, ведь мама хотела, чтобы я старался.

Я смотрю на то, что происходит в мире, и вижу, что весь наш человеческий вид встал на путь саморазрушения. Будто бы это запрограммировано, еще одна последовательность. И мне просто надоело быть человеком – крошечным существом, которое ничего не может изменить в мире. Все кажется невозможным.

Не знаю, зачем я пишу вам это. Просто хотелось поделиться с кем-то. И вы всегда были добры ко мне. Я во тьме, и мне нужен свет. Простите. Это звучит слишком пафосно. Но я должен подавать хороший пример своей сестре.

Прошу, не чувствуйте себя обязанной отвечать на это. Но все, что вы напишете, я приму с благодарностью. Простите за длинное письмо.

Спасибо,

Морис (Огастин)

Дорогой Морис,

Я так тебе благодарна.

Я не слишком-то привыкла отвечать на письма, да и вообще нечасто их получаю. Я вообще не «сижу» в интернете. Меня нет в соцсетях. У меня всего-то один мессенджер, и даже им я редко пользуюсь. Но я почувствовала, что на твое послание я должна ответить, и ответить вдумчиво.

Очень сочувствую, что тебе приходится переживать такое. Я помню твою маму по родительским собраниям. Мне она нравилась. Помню, она была серьезной, но в уголках ее рта рождалась легкая улыбка, когда она говорила о тебе. Ты явно ее радовал. Просто тем, какой ты есть. А это настоящее достижение, особенно для подростка.

Я начала писать тебе ответ, и он все рос и рос, вышел за пределы скромного письма.

Я собиралась написать это уже давно, если уж быть честной, и твое письмо меня подстегнуло.

Я хочу рассказать тебе историю, в которую мне и самой с трудом верится. Прошу, не чувствуй себя обязанным верить мне на слово. Но знай, что ничего из этого не выдумано. Я никогда не верила в магию, да и до сих пор не верю. Но порой то, что кажется волшебством, – просто жизнь, которую мы пока еще не понимаем.

Не могу обещать, что моя история подтолкнет тебя поверить в невозможное. Но эта история столь же правдива, как и любая другая: о женщине, которая считала, что в ее дальнейшем существовании нет никакого смысла, а потом она обрела величайший смысл, какой только знала, и, думаю, я обязана поделиться этим. Я определенно не пример для подражания, как ты, скорее всего, поймешь. За свою жизнь я слишком часто чувствовала себя виноватой. И отчасти это история о чувстве вины. Надеюсь, она будет тебе полезна.

Я прикрепила свой рассказ в приложении.

С наилучшими пожеланиями,

Грейс Уинтерс

Унылая история

Жила как-то давно одна старушка, и была у нее самая скучная жизнь во всей вселенной.

Старушка редко покидала свой коттедж, разве что выбиралась к врачу, или помочь в благотворительном магазине, или навестить могилки на кладбище. Она больше не занималась садом. Он зарос травой, на клумбах было полно сорняков. Раз в неделю она заказывала доставку продуктов. А жила она в центральном графстве. В Линкольне. В Линкольншире. В городке с домами из оранжевого кирпича, где часто проводят ярмарки, она прожила всю свою взрослую жизнь – ну, если не считать учебы в Халлском университете.

Ты знаешь, где это.

И все было бы не так уж плохо, но улицы стали менее приветливыми. Все труднее становилось разглядеть и половину ее теплых воспоминаний за досками объявлений и рваными афишами.

Весь день она сидела дома: смотрела телевизор, или читала случайную книгу, или разгадывала кроссворды, или играла в Wordle[1], чтобы держать свой ум в тонусе. Наблюдала за птицами в саду или разглядывала маленькую пустую теплицу, пока часы на каминной полке продолжали отмерять время. Когда-то она была рьяным садоводом. Но четыре года назад у нее умер муж, их померанский шпиц, Бернард, вскоре последовал за ним, и сейчас, хотя ей было всего семьдесят два года, она ощущала себя глубоко одинокой. Впрочем, одинокой она чувствовала себя уже более тридцати лет. Со второго апреля 1992 года, если уж быть точной. В этот день она полностью утратила смысл и цель в жизни и больше их не обрела. Но за последние годы одиночество стало ее единственной и осязаемой реальностью, так что она ощущала себя примерно на сто тридцать два года. Она почти ни с кем не общалась. Все ее друзья либо умерли, либо переехали, либо отдалились. У нее осталось всего два контакта в мессенджере: Анжелы из Британского фонда исследований сердечно-сосудистых заболеваний[2] и Софи, золовки, которая переехала в Перт, в Австралию, тридцать три года назад.

Но несмотря на все печальные события прошлого, именно тот давний день в апреле отзывался в ней с особой силой. Смерть ее сына, Дэниела, стала самым тяжелым и разрушительным событием, а когда происходит столь значимая трагедия, она ведет к другим горестям и неудачам, подобно тому как из ствола дерева произрастают ветви. Жизнь продолжалась. Они с мужем, Карлом, со временем переехали в этот одноэтажный коттедж, пытаясь наладить свою жизнь, но это не помогло, и они сидели в нем молча, смотрели телевизор или слушали радио. Муж всегда был непохож на нее. Он любил тяжелый рок и настоящий эль, но в действительности был тихоней. Трагедия плоха тем, что отравляет все, что случается после. Порой пара утешалась тем, что погружалась в общие воспоминания, но когда Карл умер, сделалось еще тяжелее, ведь воспоминаниями стало не с кем делиться. Они постепенно затухали в ее памяти. Поэтому всякий раз, глядя на себя в зеркало, она видела лишь наполовину живого человека. Медленно падающее дерево в нехоженом лесу.

А еще у нее были трудности с деньгами.

Ее сбережения утекли в пустоту. Мошенник с уютным шотландским акцентом притворился сотрудником службы безопасности банка, она сглупила и помогла ему, и он украл 22390 фунтов стерлингов и 27 пенсов, которые они с Карлом накопили вместе. Долгая история, в которой участвовали несколько хитрецов и одна старая смешная дуреха (привет-привет!), но тебе повезло, и речь сейчас не об этом.

Как бы то ни было, эта пожилая дама с больными ногами просто сидела дома, стараясь не отвечать на письма незнакомцев, позволив своей унылой жизни плыть по течению, словно та была пустым шуршащим целлофановым пакетом, упавшим в реку. Единственное, что вызывало у нее интерес, – появление зяблика или скворца у птичьей кормушки на заднем дворике, и она наблюдала за птахами, вдыхая затертые воспоминания и потухшие мечты.

Извинения

Прости. Это было немного пафосно и меланхолично. Говорить о себе в третьем лице. Я просто описываю обстановку. История будет занимательной, несмотря на пролог. И, как и многие радостные истории, она начнется с малоинвазивной радиочастотной облитерации вен.

Неспособность испытывать удовольствие

Я лежала вверх тормашками, когда решила полететь на Ибицу.

Операционный стол, на котором я лежала, был наклонен под таким углом, что мне казалось, я вот-вот с него соскользну. На стене висело зеркало. Я смотрела на свои растрепанные седые волосы и усталое лицо и едва узнавала себя. Я была похожа на увядшего человека. Я избегала зеркал, где только возможно.

Понимаешь, врачи пытались изменить ток крови в моих ногах. Я была вся покрыта сеткой голубых вен, словно кусок горгонзолы, и нужно было это исправить. Не из-за того, как это выглядело, но потому, что от этого у меня чесались лодыжки, возникали язвы. Моя тетушка умерла от тромба, который оторвался и вызвал легочную эмболию, так что я хотела разобраться с варикозом прежде, чем какой-то там тромб совершит в моем теле нечто подобное. Прости за избыточную информацию. Я просто хочу быть честной с тобой по максимуму, вот и говорю все как есть.

Правдиво.

Итак, пока я слушала радио, сосудистый хирург обколола мне левую ногу местным анестетиком – последний укол она ласково, но точно описала как «пчелка укусила». Затем мы перешли к основной части, в которой, как она мне объяснила, в мою лодыжку вводится катетер, чтобы сжечь большую подкожную вену изнутри при температуре 120 °C, при которой обычно «пассеруют лук».

– Скорее всего, вы что-то почувствуете…

И я почувствовала. Неприятное, но и это уже было что-то! По правде, я мало что чувствовала в последние годы. Разве что смутную, тягучую печаль. Ангедонию. Знаешь такое слово? Неспособность испытывать удовольствие. Отсутствие чувств. Что ж, это переживание стало моим на какой-то срок. Я знавала депрессию, но это была не она. У ангедонии нет интенсивности депрессии. Это просто дыра. Я просто существовала. Еда просто наполняла меня. Музыка превратилась не более чем в ритмичный шум. Я просто, понимаешь ли, присутствовала.

«Скорее всего, вы что-то почувствуете».

Я к тому, что это ведь самая базовая, фундаментальная форма существования? Чувство. А жизнь без чувств, что же это тогда? Что это было? Я вроде как просто находилась где-то. Как стол в закрытом ресторане, все ждала и ждала, когда кто-то за него сядет.

– Подумайте о чем-то приятном…

И впервые мне оказалось не так уж и трудно представить что-то такое. Я сосредоточилась на письме, которое получила из нотариальной конторы всего лишь за пару часов до того.

Ананасы

Письмо это было необычным.

В нем говорилось, что я унаследовала собственность на Ибице, в Испании, от некоей Кристины ван дер Берг. Эта Кристина ван дер Берг умерла и оставила мне свое имущество. Или его часть как минимум. «Снова мошенники», – подумала я. Видишь ли, когда тебя уже разок облапошили, трудно не видеть воришек повсюду. Но даже если бы этого и не случилось, смешно верить, что кто-то, кого я совсем не знала, оставит мне домик на Средиземном море.

Я не сразу поняла, что это не так. Или, скажу иначе, я не сразу осознала, что Кристина ван дер Берг мне не чужая. Не совсем. Проблема в том, что имя мне ни о чем не говорило. Датская фамилия – ван дер Берг – звучала величаво, казалась выдуманной и незнакомой и сбила меня с толку. К счастью, однако, в письме от конторы «Нотариусы Нельсон и Кемп» сообщались и другие подробности, в том числе упоминалась девичья фамилия Кристины – Пападакис.

А вот это имя уже было мне знакомо.

Кристина Пападакис была – очень недолго – учительницей музыки. Мы работали с ней в одной школе до того, как я вернулась к Карлу. (Мы встречались в университете, но он слишком спешил, так что я взяла передышку.)

Должна признать, я плохо ее знала. Помню ее очень красивой и застенчивой девушкой, довольно эффектной, а это качество в далеком 1979 году встречалось гораздо реже, чем теперь. У нее была густая челка, длинные темные волосы, она носила бусы. Напоминала мне певицу Нану Мускури[3], только без очков. Ее отец эмигрировал из Греции в юности, сразу после войны. Она явно никогда не была в Греции, но мне, провинциалке, никогда не бывавшей у моря, она казалась воплощением средиземноморской утонченности. И она тосковала по еде, которую готовили в греческой общине Лондона, где она выросла: впервые я услышала слово «халуми» именно от нее. Она всегда ела много фруктов. Например, доставала из своего ланч-бокса изящные ломтики ананаса – не куски какие-то, и меня это весьма впечатляло. Как-то я шла мимо ее класса, когда она пела «Дождливые дни и понедельники»[4] – дети рты пораскрывали от восхищения. Ее голос не уступал Карен Карпентер (еще одна певица из триасового периода). Голос, от которого замирает воздух и само время.

В общем, как-то вечером, под рождественские каникулы, я задержалась в школе допоздна, украшая мишурой стенд по тригонометрии, и, охотясь за кнопками, обнаружила ее за учительским столом. Она ковыряла ногти.

– О, не надо так делать, – одернула я ее непрошено, будто она была ученицей, а не коллегой, – испортишь ведь.

Мне нравились ее ногти. Теплого терракотового оттенка. Но мне сразу стало неловко, оттого что я это сказала, особенно когда я поймала ее отрешенный взгляд. Я бестактна. Вечно я такая.

– О, прости, – сказала я.

– Что ты, не стоит извиняться, – ответила она, вымученно улыбнувшись.

– У тебя все хорошо?

И тут она излила мне душу. Ее не было в школе неделю – а я и не заметила. Ей было тяжело. Она ненавидела Рождество. Ее ныне бывший жених сделал ей предложение год назад в Сочельник. Учитывая, что она недавно переехала, у нее не было здесь родственников. Так что я пригласила ее на Рождество к себе.

Вот как все случилось. Она пришла, мы слушали поздравление королевы, смотрели «Голдфингер»[5], «Блонди» в «Топе поп-песен» пели «Воскресную девчонку»[6]. Именно тогда Кристина призналась мне, что мечтает собирать толпы. Мы выпили несколько бутылок «Блю Нан», точно не лучший стабилизатор настроения, и я извинилась, что у меня нет ананасов. Мы проболтали допоздна.

Ей казалось, что она совершенно не приспособлена к жизни. Чувство, которое я понимаю скорее теперь, чем тогда. Ей нелегко давалось преподавание, она сомневалась в выборе карьеры. Я сказала ей, что все в Холлибруке чувствуют то же самое. В какой-то момент она упомянула Ибицу. Мы были на пороге нового десятилетия, и пакетные туры в Испанию переживали бум, а она узнала, что в новом отеле ищут певцов и музыкантов.

Я была заинтригована. Она представлялась мне загадкой, и, возможно, я задавала слишком много вопросов. Я же учительница математики! Мне вечно нужно найти значение неизвестной переменной.

– У меня такое чувство, будто во мне есть жизнь, которую нужно прожить, но я не живу ею.

Может, она и не так это сказала. Но в целом смысл был таков. И еще она сказала:

– Я знаю, это нелепо. Я ведь гречанка, не испанка. В Греции достаточно островов. Мне стоило бы уехать на какой-то из них. Ведь я говорю по-гречески. Вроде как. Но я не знаю испанский, а ведь, чтобы жить где-то, полезно знать местный язык.

– Ты сможешь выучить испанский. Стоит сделать это, раз так хочется. Дерзай.

– Но это бессмысленно!

И тогда я сказала что-то, что совершенно мне не свойственно. Я сказала:

– Не все должно иметь смысл.

У нее глаза горели при мысли найти там работу – и я посоветовала ей попытаться, раз ей хочется, и не беспокоиться о том, что подумают люди. Уверена, я именно так и сказала, потому что помню, как подарила ей образок, который сама носила с детства, – цепочку с медальоном, на нем был изображен святой Христофор, покровитель путешественников. Я отпала от католичества, а эта вещица слишком сильно была связана с тем, как меня растили, но мне прежде не хватало духу от нее избавиться. Казалось правильным подарить ее Кристине.

– Он тебя защитит, – сказала я.

– Спасибо, Грейс. Спасибо, что помогаешь мне в этом решении.

В какой-то момент она спела «Дрозда»[7]. Сначала соло. Весьма непраздничный выбор, но очень красивый. Она пела с такой светлой тоской, что я расплакалась. Она попыталась научить меня петь:

– Ты должна стать самой песней. Жить в ней. Забыть, что ты существуешь. Эта самая легкая песня «Битлз», – убеждала она меня. – Ну, после «Вчера». И «Желтой подводной лодки».

Оказалось, эта песня совсем непростая для исполнения. Но мы уже выпили довольно вина, нас было не смутить.

Она объяснила мне свою любовь к музыке.

– С ней мир становится шире, – сказала она, и ее глаза блестели, не в последнюю очередь от количества выпитого. – Порой я чувствую себя загнанной в ловушку, и когда я играю на фортепиано или пою, на какое-то время мне удается вырваться из нее. Музыка для меня – друг, который приходит на помощь в нужный момент. Почти как ты, Грейс.

А потом мы вышли прогуляться. Это была одна из тех морозных рождественских прогулок, когда улыбаешься каждому встречному незнакомцу. Ну, по крайней мере, тогда так делали. И все. Больше и рассказывать не о чем. Она вернулась в школу, проработала еще несколько месяцев, а потом пропала. Она больше не приходила ко мне в гости. Мы общались в учительской, хотя она и чувствовала себя в моем присутствии слегка неловко. Я не понимала этого. Как такая чудесная, талантливая девушка, мечтавшая петь на публике, собирать толпы, стеснялась того, что ей нужен был друг на Рождество. И однажды, возможно в последнюю нашу встречу, она подошла ко мне на парковке и тихонько сказала, со слезами на глазах:

– Спасибо. Знаешь, за Рождество…

И все. Не знаю, как еще выразить, как мало значения я этому придавала. Что особенного я сделала? Позвала знакомую в гости на Рождество много-много лет назад.

И вот спустя много-много лет я вдруг получаю это письмо. И в нем говорится, что Кристина умерла и завещала мне дом в Испании, за «давний добрый поступок». В нем также давалось понять, что я могу продать дом или сдавать его, если переезд покажется мне чересчур «непрактичным».

Это было неожиданно – по меньшей мере. И я ощутила, что потеряла больше, чем обрела. Подругу, которой у меня никогда и не было, с тех давних пор, что теперь казались далеким сном. У меня не было планов переезжать туда. С возрастом привычки становится все труднее переломить. Да и не хочется. Мои привычки ломались в прошлом не раз. Когда я ушла на пенсию. Когда мой муж упал замертво в теплице. Да и смерть нашего пса, Бернарда, выбила меня из колеи. И конечно, когда Дэниела, ехавшего на велосипеде, сбил фургон «Королевской почты».

А теперь, когда я все еще тосковала по замужней жизни, которая когда-то была мне в тягость, появились новые привычки. Кормить птиц по утрам. Принимать доставку еды по понедельникам. По пятницам я волонтерила в благотворительном магазинчике от Британского фонда исследований сердечно-сосудистых заболеваний. Посещала кладбище по воскресеньям. И чувствовала бесконечную вину, горе и пустоту. И отклонялась от этого расписания едва-едва. Я обретала привычки Старения, даже не задумываясь об этом.

Но все это должно было измениться.

Под вопросом

– Простите, если это покажется грубым, – сказала я нотариусу. – Но как она умерла?

– Я думала, вы в курсе, – ответила она.

Миссис Уна Кемп. С голосом, который будто только что вынули из холодильника, и он еще не оттаял.

– Нет, – ответила я. – Тут написано только, что она умерла, в этом письме, но не сказано как. А я хотела бы узнать, как это произошло, если можно.

– Она умерла в море…

Это не прямой ответ, подумала я.

– Извините. Но как именно?

На том конце провода раздался вздох:

– Ох. Это еще под вопросом.

«Под вопросом».

– Извините. В каком смысле?

– В смысле, что испанские власти все еще расследуют точные обстоятельства, при которых она умерла. Они очень стараются. Но пока мы знаем наверняка только то, что нам говорят: она умерла в море.

Только спустя добрых пять минут после окончания разговора я поняла, что эта неопределенность весьма необычна. Почему все так загадочно? По словам нотариуса, Кристина недавно изменила завещание, чтобы сделать меня наследницей. Из-за этого и из-за странной идеи передать дом мне меня переполняли вопросы.

А я всегда была той, кто, столкнувшись с вопросом, тут же начинает искать ответ. Куда бы он меня ни привел.

14159

– Не бывает двух одинаковых ног… – объявила хирург. – Даже у одного человека. Даже если они выглядят идентичными. Вены всегда формируют свой узор. Как и отпечатки пальцев.

После этих слов я задумалась о математике. Все эти примеры непредсказуемости в постоянстве. Если умножить длину диаметра на число π, всегда найдешь окружность круга, хотя числа после запятой не подчиняются никакой последовательности.

3,14159 и так далее, до бесконечности, со всей – абсолютной и ошеломляющей – случайностью.

Элемент непредсказуемости есть во всех, даже самых предсказуемых событиях. И если жить так, будто непредсказуемости не существует, жизнь выбьет почву из-под твоих ног, чтобы ты принял,14159.

Я пялилась на голую стену и перевернутые вверх тормашками часы. Я почти ничего не знала про Ибицу. Разве что это именно такое место, которое мне бы никогда в голову не пришло посетить. Или которое я бы не захотела посетить.

«Блонди» запели по радио. Не «Воскресную девчонку», а «Стеклянное сердце»[8]. Непредсказуемость внутри закономерности. Как сама жизнь.

– Вы ведь в ближайшее время никуда не летите? – спросила хирург несколько минут спустя. – Потому что это опасно, с вашими-то ногами.

– Предлагаете мне лететь без них?

Она не оценила шутку.

– Нет, – сказала я, следя за тем, как медсестра медленно натягивает мне на ногу компрессионный чулок. – Нет. В ближайшее время я никуда не полечу.

Давненько такого не было, чтобы я заведомо говорила неправду.

И я почувствовала себя шкодой, насколько это возможно для вдовой учительницы математики. Ведь в эту секунду, все еще оставаясь вверх тормашками на операционном столе, я поняла, что у меня есть план.

План был прост и ни к чему не обязывал. Полететь на Ибицу, взяв обратный билет с открытой датой, взглянуть на дом, который по какой-то нелепой причине завещали мне, остаться там до тех пор, пока я не возненавижу его так сильно, что даже пустой коттедж с ворохом воспоминаний в Линкольне покажется мне милее.

Но прежде мне нужно было сделать кое-что еще. Мне нужно было посетить единственное по-настоящему важное для меня место. Кладбище.

Беседы с усопшими

По дороге на кладбище я столкнулась со своим прежним начальником, бывшим директором твоей школы, мистером Гуптой – он выходил из кофейни. Перекинувшись со мной парой фраз, он спросил меня, как я поживаю, но мне было грустно, и вместо того, чтобы признаться в этом, я призналась ему в другом.

– Ибица? – переспросил он. Поднял брови, сдержанно улыбнулся. – Никогда не думал, что вы из тех, кому подойдет это место.