Эйлор Эффект Отражения
– Как знаешь, доктор, – прошептал он, и его фигура начала терять чёткость, расплываясь, как чернильное пятно в воде. – Но игра уже началась. И ты… уже в ней. S = Laugh. Помни это.
Словно отключили проектор, его очертания дрогнули и исчезли. В опустевшем кресле не осталось и вмятины. В воздухе повисла лишь та же гробовая тишина, пахнущая озоном.
И лежащий на полу скальпель с гравировкой «Улыбайся».
Лилия, тяжело дыша, смотрела на пустое место. Она не нашла там человека. Она нашла вирус. Идею, одетую в плоть её прошлого. И теперь ей предстояло найти противоядие. Не для того, чтобы его убить. А для того, чтобы доказать, что он не прав.
Чтобы доказать, что жизнь – это не просто чёрная комедия.
«Ты вирус, – прошептала она в пустоту, и в её голосе не было ни страха, лишь холодная решимость. – Но я знаю твой код. Твой исходник. Твою слабость. Ты – боль, вывернутая наизнанку. А значит, у тебя есть оборотная сторона. Я найду её. Я отмотаю тебя назад, к тому моменту, когда ты был просто… человеком, которому было больно».
Дверь с глухим стуком захлопнулась за ней, отсекая тот мир, где воздух дрожал от безумия. Лилия прислонилась спиной к холодному металлу, глаза закрыты, дыхание сбивчивое и громкое в гробовой тишине заброшенного коридора. Внутри всё дрожало – мелкой, неконтролируемой дрожью.
«Не бойся. Скруглится».
Эти слова звенели в ушах, как навязчивый мотив. Она с силой тёрла виски, пытаясь стереть и их, и образ этой колеблющейся тени с улыбкой-шрамом. «Нет, – думала она с яростью, впиваясь пальцами в собственные виски. – Не скруглится. Я не позволю. У боли должны быть острые углы. Они режут, они оставляют шрамы, но они – доказательство. Доказательство того, что мы способны чувствовать. А то, что ты предлагаешь… это анестезия. Вечная, мертвящая анестезия души».
Но стереть нельзя. Можно только… отодвинуть. Занять руки. Заставить мозг думать о чём-то простом, осязаемом.
Словно во сне, она снова толкнула дверь в лабораторию 9-B. Запах озона уже выветрился, сменившись привычной затхлостью. Всё было так, как она оставила. Пустое кресло. Пыль на столах. И тот самый скальпель, лежащий на полу холодным, металлическим упрёком.
Она прошла мимо него, не поднимая, подошла к стеллажу с архивными коробками. Первая попавшаяся коробка была тяжёлой. Она с усилием поставила её на стол, сорвала крышку.
Внутри – стопки распечаток, старые графики нейронной активности, карандашные пометки на полях. Его почерк. Её пометки.
И началось. Механически, почти не глядя, она стала раскладывать бумаги по папкам, сортировать карандаши по степеням твёрдости, протирать тряпкой пыль со столов. Каждое движение было молчаливым криком. Каждый аккуратно сложенный лист – попыткой собрать в порядок то, что в ней разбилось вдребезги. Движения были резкими, отрывистыми.
– Дурак, – прошипела она в тишину, выбрасывая в мусорную корзину скомканный черновик. – Высокоинтеллектуальный, проницательный, чёртов дурак.
И тут же подумала, глядя на его почерк в отброшенном черновике: А я? Что я? Стерла нашу боль в ноль. Заморозила. Сделала из неё тихий, безопасный музейный экспонат. Мы оба предали её память. Ты – сделав из неё цирк. Я – сделав из неё ничего.
Она протирала монитор, и её дыхание запотевало на холодном экране.
– Можно было прийти ко мне. Можно было кричать, плакать, бить посуду! – её голос звучал громче, обращаясь к призраку, которого уже не было в комнате. – Мы бы справились. Мы всегда справлялись.
Справились? С чем? С тем, чтобы молча хоронить друг друга по частям? Я ушла в тишину. Ты ушёл в смех. Мы оба сбежали с поля боя, бросив её одну там, в той палате.
Она с силой задвигала ящик стола, и тот издал оглушительный скрежет.
– Но нет. Ты же гений. Тебе надо было превратить нашу личную трагедию в… в философский трактат! В манифест! – она схватила следующую папку и принялась яростно перекладывать бумаги, листы шуршали и мялись в её дрожащих пальцах. – «Боль – это шутка». «Смех – это диагноз». Что ещё? Любовь – это химическая реакция? А смерть дочери – это… это что, неудачный каламбур?!
Последние слова сорвались на крик, эхом раскатившись по пустой лаборатории. Она замерла, тяжело дыша, сжимая в руках стопку бумаг. Слёзы, которые она так старательно сдерживала, наконец хлынули, горячие и беззвучные, оставляя тёмные пятна на старых графиках.
Она не плакала о нём. Она плакала о нём. О том, что его горе оказалось сильнее их любви. Сильнее его разума. Сильнее всего того, что делало его человеком.
И тихо, уже почти шёпотом, смотря в пустоту, она прошептала:
– Какой же ты дурак, Эдгар… Я могла бы помочь. Я всё ещё могу.
Она медленно опустилась в его кресло, и оно приняло её с тихим скрипом, словно удивлённое чужым присутствием. Спина её сгорбилась под тяжестью прорвавшихся чувств, и лоб упёрся в прохладную столешницу, покрытую тонким слоем пыли. Плечи вздрагивали в беззвучных, выматывающих рыданиях. Всё, что она держала в себе – шок от встречи, гнев, отчаяние, пронзительную жалость, – вырвалось наружу, оставив после себя лишь ледяную, кристальную ясность.
Слёзы капали на старые бумаги, расплываясь чернилами, оставляя на графиках и формулах мокрые следы, похожие на раны. Она не пыталась их сдержать. Здесь, в этой комнате-гробнице, можно было не носить маску учёного, не быть сильной.
– Я спасу тебя, – прошептала она в дерево стола, и её голос, прерывистый от слёз, приобрёл неожиданную твёрдость. – Слышишь? Чтобы ни произошло. Чтобы ни… ни сделал ты.
Она подняла голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязные разводы. В глазах, покрасневших и опухших, отражалось всё сразу: отчаяние матери, потерявшей ребёнка; ярость учёного, чьё открытие извратили; усталость женщины, несущей на себе двойной груз горя. Но сквозь эту бурю пробивалось нечто новое – решимость, закалённая в огне собственных слёз. Не фанатичная уверенность, а скорее… спокойная необходимость, как у хирурга, берущего скальпель, чтобы спасти, даже зная, что будет больно. Глаза горели странным, почти фанатичным огнём. Не тем, что был у него – холодным и всепоглощающим. Её огонь был рождён из любви, а не из отчаяния.
– Ты думаешь, ты единственный, кто может переписать реальность? – её шёпот стал громче, обращаясь к пустоте, к его незримому присутствию, всё ещё витавшему в воздухе. – Ты превратил нашу боль в оружие. А я… я превращу её в ключ.
Её взгляд упал на скальпель, всё ещё лежащий на полу. Не на угрозу, а на символ. Символ его болезни. Его искажённого стремления к исцелению.
– Ты не монстр, Эдгар. Ты – симптом. Симптом системы, которая сломала нас обоих. И я найду способ… – она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, – …вылечить не тебя, а ту рану, что тебя породила. Вытащу тебя оттуда, даже если мне придётся… сжечь всё твоё новое безумное королевство дотла.
Она снова посмотрела на скальпель, и в её взгляде не осталось ни капли сомнения. Только ясное, холодное понимание. Это не была праведная ярость или слепая вера. Это была точка на карте. Координаты долга. Координаты любви, которая не сдалась, а закалилась в горниле боли, превратившись в нечто столь же острое и безжалостное, как лезвие на полу. Но направленное не на разрушение мира, а на спасение одной, потерянной души – даже если для этого придётся разобрать по винтикам всю его новую реальность.
Она медленно поднялась с кресла. Слёзы высохли. Взгляд был чистым и решительным. В её лице не осталось и тени страха, лишь холодная, безжалостная целеустремлённость.
Она повернулась и вышла из лаборатории, не оглядываясь. Дверь закрылась, снова запечатав прошлое.
Но на этот раз Лилия Арден уходила не побеждённой. Она уходила на войну. Войну за душу человека, которого всё ещё любила. И её оружием была не ненависть, а та самая боль, которую он возвёл в абсолют.
Тишина заброшенного коридора поглотила звук захлопнувшейся двери, превратив его в последний аккорд прощания. Воздух здесь был неподвижным и густым, как в склепе, пах пылью, озоном от старых проводок и чем-то ещё – металлической, сладковатой нотой, словно кто-то разбил термометр в дальнем углу.
Шаги Лилии гулко отдавались по бетону, нарушая многолетний покой. Свет голубоватых аварийных ламп, мигавших раз в тридцать секунд, выхватывал из мрака облупившуюся краску, паутину в углах и чёрные квадраты выключенных мониторов наблюдения. Где-то за стеной мерно гудел трансформатор – древний, неубиваемый зверь, всё ещё питающий этот забытый бункер памяти. Этот звук был единственным доказательством, что мир вокруг не мёртв, а лишь погружён в летаргический сон.
Она шла, и каждый звук обретал новую, острую чёткость. Собственное дыхание – ровное, но глубже обычного. Шорох ткани халата о бёдра. Далекий скрежет металла, возможно, систем отопления где-то в глубине комплекса, похожий на скрип зубами во сне. Её сознание, освобождённое от оков паники, жадно впитывало эти детали, раскладывая реальность на составляющие. Это был её язык. Язык фактов, паттернов, неэмоциональных данных.
Вот он, стук её сердца – не учащенный, а тяжелый и мощный, как барабанный бой, задающий ритм предстоящему походу. Вот холодок от прикосновения к металлической ручке пожарного щита. Вот её отражение, плывущее в тёмном стекле лабораторной двери с потухшей табличкой «Криогеника». В отражении она увидела не испуганную женщину, а оператора. Архивариуса апокалипсиса. Ту, что спустится в самое пекло их общей истории, чтобы выудить из пепла хоть один неискажённый факт.
Поворот. Длинный пандус, ведущий вниз, в корпус «А» – административный и архивный. Свет здесь был чуть ярче, но от этого тени становились только гуще и резче. Воздух потеплел на пару градусов, в нём закружились пылинки, поднятые её движением. Где-то сверху, с верхних, обитаемых этажей, сквозь перекрытия доносился приглушённый, механический голос: «…дезинфекция сектора семь завершена. Переход в режим ожидания». Голос системы SILENCE-0. Её системы. Ирония была настолько горькой, что она почувствовала её на языке, как привкус железа.
Она остановилась перед массивной дверью архива. Не современный смарт-замок, а старая механическая комбинация, которую она сама когда-то настояла оставить «на чёрный день». На случай тотального сбоя. На случай, если цифровая память окажется стёрта.
Её пальцы, холодные и уверенные, сами нашли нужные цифры. Четыре оборота. Тихий, удовлетворённый щелчок.
Дверь отворилась с тяжёлым вздохом, выпустив навстречу волну воздуха, который не менялся десятилетиями. Запах старых книг, пожелтевшей бумаги, химических реактивов для её сохранения и – снова – пыли. Вечной, всепроникающей пыли.
Лилия переступила порог. Автоматические флуоресцентные лампы одна за другой, с гудящим задержанным треском, вспыхнули над бесконечными рядами стеллажей. Они уходили вдаль, теряясь в перспективе, как картотеки в библиотеке безумного бога. Здесь лежала физическая память проекта. Отчёты на бумаге. Распечатки мозговых активностей. Фотографии прототипов. Дневниковые записи.
Она не чувствовала благоговения или страха. Только холодный, острый интерес хирурга, впервые увидевшего разрез. Здесь, в этой безмолвной катакомбе, среди немых свидетельств их былого величия и последующего падения, она и начала бы свою войну. Не со взрывами и криками, а с тихим шорохом переворачиваемой страницы. Не с атакой на его крепость безумия, а с кропотливой реконструкцией той единственной точки, где его разум дал трещину. До того, как боль стала шуткой, а смех – диагнозом.
Война была объявлена. И первым полем боя стала тишина архива, нарушаемая лишь гулом ламп и едва слышным шелестом её халата, когда она сделала первый шаг вглубь этого бумажного леса, навстречу призракам их с Эдгаром прошлого.
Глава 2: Вирусный катарсис
Свет на кухне был тёплым, желтоватым, отсекая уютный мирок от ночи за окном. Лилия механически шинковала овощи для салата. Ровный стук ножа по разделочной доске, запах свежего огурца и зелени – это были простые, якорные ощущения. Она цеплялась за них, пытаясь вытеснить из памяти запах озона и видение дрожащей тени.
Стук. Стук. Стук.
Каждый удар лезвия по дереву был попыткой вбить в реальность гвоздь нормальности. Вот морковь. Вот огурец. Вот зелень. Вещи, которые не имеют нейронных связей, не страдают от обратной инверсии эмоций. Простая, понятная биология, которую можно порезать, съесть и забыть.
Стук. Стук. Стук.
Но её собственный мозг, этот изощрённый инструмент, предательски работал против неё. Он не вытеснял воспоминания – он их анализировал. На фоне стука ножа и бубнящего телевизора внутренний монолог крутился с холодной, безжалостной чёткостью:
«Дрожащая тень. Колебания плотности воздуха или направленная проекция? Если проекция – нужен источник, рассеиватель, точные расчёты… Он мог использовать старые вентиляционные каналы как волноводы для ультразвука, вызывающего оптические искажения… Скальпель. Механическая гравировка. Время. У него было время, чтобы подготовить эту… реквизит. Это не спонтанно. Это сценарий. Значит, следующий акт уже прописан. Вопрос – где и когда состоится премьера?»
На экране телевизора, включённом на фоне, бесстрастно бубнил диктор утренних новостей. Обычная сводка: курсы валют, политические саммиты, пробки на магистралях. Фоном мелькали беззаботные лица ведущих развлекательных программ.
Идиллия длилась недолго.
Лицо ведущей новостей внезапно стало напряжённым. Она поправила листок в руке, её голос приобрёл оттенок лёгкой, пока ещё сдержанной тревоги.
«…поступают сообщения о массовых, скажем так, неадекватных реакциях в сети. Видеоролики, набирающие миллионы просмотров, демонстрируют… приступы неконтролируемого смеха. Что это – новая интернет-забава или нечто большее? Наши репортёры пытаются разобраться…»
Нож в руке Лилии замер на полпути к моркови. Холодная тяжесть медленно поползла из желудка к горлу.
«Нет. Слишком рано. Он не мог… Не хватит ресурсов для широкого охвата. Значит, не широкий охват. Значит, точечный запуск. "Patient Zero". Супер-распространитель. Кого он выбрал? Кого-то с максимальным социометрическим влиянием. Блогер. Стример. Кого-то, чья истерика станет вирусным мемом сама по себе, даже без аудиопатогена. Аудио… оно нужно только для первого, самого глубокого заражения. Дальше сработает психосоматика и социальное заражение. Как зевота. Как паника. Идеальный вектор.»
На экране показали короткий смонтированный клип. Девушка в прямом эфире пыталась рассказать о новом платье – и вдруг её лицо исказилось не улыбкой, а гримасой, горло сдавил хриплый, судорожный хохот. Молодой человек на стриме играл в видеоигру – его персонаж погибал, а он закатывался неестественным, визгливым смехом, бьющимся головой о клавиатуру. Короткие ролики из офисов, где люди сидели за компьютерами и беззвучно тряслись от хохота, слёзы текли по их лицам, но в глазах был не восторг, а животный ужас.
Это был не просто смех. Это была его анатомия. Тот самый, «сырой» и металлический, который она слышала в наушниках. Смех под микроскопом. Вырвавшийся из лаборатории в дикую природу.
«Непроизвольная активация сингулярной извилины и прилежащего ядра… но с подавлением префронтальной коры. Утрата контроля. Животный ужас в глазах – это работа миндалины, которая всё ещё видит угрозу, но не может запустить реакцию страха из-за химического блока. Вместо адреналина – дофамин. Вместо бегства – паралич и конвульсивная активность лицевых мышц. Он не заставляет их смеяться. Он заставляет их изображать смех, пока их мозг кричит изнутри. Это… это пытка. Театрализованная, публичная пытка, маскирующаяся под веселье. Его "исцеление".»
«Эксперты пока затрудняются дать оценку, – продолжал голос за кадром, – но психологи советуют ограничить потребление подобного контента, особенно детям и впечатлительным личностям. Хештег #СмехДоСлёз набирает популярность, однако многие пользователи жалуются на головные боли и чувство тревоги после просмотра…»
Лилия медленно опустила нож. Лезвие воткнулось в разделочную доску и закачалось, словно стрелка сломанного компаса. Она не видела забавного тренда. Она видела симптомы. Первые чихающие в начале эпидемии. Он не просто угрожал ей лично. Он запускал свой «вирусный катарсис».
Тёплый свет кухни внезапно показался бутафорским, жёлтая краска на стенах – дешёвым гримом на лице больной реальности. За окном мир спал, или делал вид, что спит. А в его артерии уже впрыснули яд, который превращал страх в гримасу, а боль – в похабный анекдот.
«Хештег, – холодно констатировала она сама себе. – Конечно. Ему нужен не просто хаос. Ему нужен нарратив. #СмехДоСлёз. Это же идеально. Это его слоган. Его диагноз, упакованный в тренд. И мы все станем его твитить. Мы все станем частью его больного эксперимента. Пока не станем его субъектами.»
Она посмотрела на свои руки, пахнущие огурцом и петрушкой. Руки учёного, которая кромсала салат, пока её бывший возлюбленный кромсал реальность.
Война только что вышла за стены архива и лаборатории. Она пришла в каждый дом, на каждый экран. И первым полем боя стала тишина её собственной кухни, которую теперь разрывали отголоски далёкого, чужого, металлического хохота.
Она потянулась к смартфону, лежавшему на столе. Её палец дрогнул над иконкой браузера. Она боялась увидеть там то, что уже знала. Но профессиональный долг и личная одержимость были сильнее страха. Нет, не сильнее. Они были иным видом страха – страхом бездействия, страхом непонимания. Чтобы бороться с вирусом, нужно изучить его структуру. Даже если этот вирус был написан на языке её собственного кошмара.
Ей нужно было зайти в закрытые форумы, в те самые чаты, куда не дотягивались репортёры. Увидеть сырые данные. Проанализировать паттерн. Установить Patient Zero. Смоделировать кривую заражения. Предсказать следующий очаг.
Война, которую она объявила ему в пустой лаборатории, только что вышла на новый, куда более опасный уровень. И противник делал первый ход, демонстрируя свою силу на всём игровом поле.
– Дурак, – прошипела она, с силой тыкая в экран смартфона, будто прокалывая им невидимую мембрану, отделяющую её уют от хаоса. – Драматичный, самовлюблённый, гениальный дурак. Ты не можешь просто исцелить, тебе обязательно нужен театр. Тебе нужны аплодисменты даже от тех, кого ты заставляешь смеяться сквозь слёзы.
Она отключила телевизор. Гнетущая, искусственная тишина кухни теперь нарушалась лишь яростным, отрывистым постукиванием по стеклу. Этот звук был её мантрой, её барабанным боем. Она пролистала мимо соцсетей с их набирающим популярность хештегом #СмехДоСлёз – это была лишь пенка, видимая часть, симптом, а не болезнь. Настоящая инфекция всегда ползёт по тёмным каналам, по дренажным трубам интернета, где свет не падает, а данные текут чёрными, липкими потоками.
Её пальцы, холодные и точные, привычным движением вызвали браузер с режимом инкогнито. Она начала вводить сложные, бессмысленные для постороннего глаза запросы. Не слова, а ключи. Комбинации старых протоколов доступа к серверам SILENCE-0 (её маленькое профессиональное преступление). Ключевые слова из отчётов SMILE-9, вырванные из контекста: «лимбический резонанс», «принудительная катарсис-активация». Химические формулы нейромедиаторов, зашифрованные в шестнадцатеричном коде. Это был её пропуск, отмычка, вживлённый чип. Она входила в те уголки сети, где общались цифровые параноики, хакеры-идеалисты и учёные, потерявшие не лицензию, а веру в этику – или просто рассудок.
Первый же форум, на который она вышла, был похож на кардиограмму, застывшую на предсмертном пике. Обычные темы о взломе софта или теориях заговора тонули в водовороте новых постов, всплывающих, как трупы в мутной воде. Заголовки кричали одним хором:
«Слышал это. Не могу выкинуть из головы.»
«Что за дикий трек? Поделитесь исходником!»
«После этого файла мой кот пять минут бился в конвульсиях. WTF???»
Клинический, отстранённый интерес сменился ледяным комом в груди. Она открыла один из трендов, прокручивая его дрожащим пальцем. Вместо ссылок на музыку – обрывочные, неграмотные описания, совпадающие с тем, что она сама пережила в наушниках: сначала детский смех («мило, как в старых мультиках»), потом наложение, искажённый, металлический скрежет («как нож по стеклу, прямо в мозг»). Люди описывали симптомы с пугающей точностью неофитов: панические атаки, временную потерю ориентации в пространстве, непроизвольные спазмы лицевых мышц («рост сам дёргался в ухмылке, я не могла остановиться»).
– Дурак, – снова пробормотала она, листая дальше, её голос был сухим шелестом. – Ты же создал психоакустическое оружие, а не философский трактат. Ты дал детям спичку и динамит, назвав это новогодним фейерверком.
На другом, ещё более закрытом ресурсе, посвящённом нейроинженерии (сайт был стилизован под терминал 90-х, зелёный текст на чёрном), тон был иным. Там говорили не о «прикольных треках», а сухим, профессиональным жаргоном: «акустический патоген», «несанкционированное нейровоздействие», «этика распространения». Кто-то, скрывающийся под ником «Нейро-призрак», выложил осциллограмму того самого смеха. Лилия увеличила изображение, её сердце екнуло. Она узнала паттерн – неестественно ровные, острые пики, характерные для искусственно сгенерированного сигнала, предназначенного не для слуха, а для резонанса с определёнными, фундаментальными ритмами мозга: тета-ритмом (сновидения, гипнагогические состояния) и бета-ритмом (паника, концентрация). Он играл на струнах сознания, как на расстроенном инструменте, заставляя их визжать диссонансом.
Именно тогда, в самом низу страницы, в разделе «Необъяснимое», она нашла его. Не его самого, а его след. Отпечаток пальца в цифровой грязи. Пост от пользователя с ником «Veil_Artist». Без текста. Только одно изображение, загруженное как вложение.
Холод, острый и безошибочный, как тот самый скальпель, пронзил её всего, от кончиков пальцев, сжимающих смартфон, до корней волос. Воздух в кухне стал густым и ледяным. Это был не бахвальство. Не троллинг. Это был отчёт. Клинический, лаконичный, исполненный леденящего достоинства. Он не просто сеял хаос. Он вёл протокол. Собирал данные. Измерял эффективность. Создавал не просто панику, а контролируемую среду. Аудиторию для своего глобального, безумного «сеанса».
«S = Laugh». Её формула тишины, её жизнь, её поражение – возведённые в абсолют и выставленные здесь, в этом цифровом подполье, как знамя. Как тезис, который теперь предстояло оспорить всему миру.
И в этот момент она поняла самую страшную вещь. Эдгар не просто мстил миру. Он проводил эксперимент. Последний, самый грандиозный эксперимент доктора Эдгара Кроу. И всё человечество стало его подопытной группой. А она, Лилия Арден, была назначена главным контролёром. Той, кто должен был наблюдать, фиксировать и… попытаться остановить.
Она отложила телефон, встала и подошла к окну. Город спал внизу, его огни мигали, как нейроны в гигантском, больном мозге. Где-то там, в этой темноте, он считал свои единицы данных. Своих «выздоровевших». Война больше не была метафорой. Она обрела цифры, графики и чёткую, безумную цель.
Она откинулась на спинку стула, закрыв глаза. Перед ней стояла не просто задача остановить маньяка. Ей предстояло объявить карантин целой идее, которая уже просочилась в кровеносную систему общества. И её единственной сывороткой были старые, пыльные отчёты и память о человеке, который больше не существовал.
– Дурак, – на этот раз её шёпот прозвучал с оттенком чего-то, похожего на уважение. – Что же ты задумал? Тебе мало своей боли? Ты хочешь, чтобы всё мироздание заразилось твоим диагнозом?
Ей нужно было идти туда, где эта боль обрела первую, чёткую форму. До того, как она стала цифровым вирусом. Она нуждалась в первичной материи. В исходном коде его безумия.
Город встретил её осенним ветром, закручивающим в воронки жёлтые листья и мусор. Лилия закуталась в плащ, зажимая в руке телефон, и шагнула в поток людей на автобусной остановке. Поездка на автобусе была короткой, всего несколько кварталов, но и этого хватило, чтобы уловить новую ноту в городском гуле – нервную, истеричную. Кто-то в дальнем углу без видимой причины фыркнул, а потом, не смолкая, захихикал в кулак.
Она свернула в подземный переход. Эхо шагов смешивалось с гулом голосов, превращаясь в единый невнятный рокот. Она шла сквозь толпу, как призрак, не встречаясь ни с чьим взглядом, но её острый слух выхватывал обрывки:
«…а этот звук, просто жуть какая-то, а выключить не могу…»
«…Вась, слышал, Петрович с утра так ржал, что чуть не помер…»