Истории убийц и насильников. Основано на реальной практике адвоката – ведущего подкаста CrimeCast

В Припяти никто не понимал, что произошло. Люди стояли на балконах, слушали радио, ожидали новостей. Власти говорили: все в порядке, ничего критичного. Просто ЧП. А тем временем я разгребал последствия аварии.

Я записал себе: Чернобыль. 1986. Ликвидация. Военный.

– Нашей команде скормили приказ, выдали дозиметры, респираторы и спецовки. Послали прямо к воронке – туда, где раньше был реактор. Потолок станции стал пылью. Стен вовсе не было.

Мы шли по мертвому гравию. Под ногами хрустел графит – будто ступали по костям. Воздух… он был не как всегда. Через респиратор ты не слышишь запах, но всем телом можешь почувствовать его плотность.

Становилось тошно. Опустил взгляд, начал считать шаги, стараясь сосредоточиться на форме сапог. И чтобы хоть как-то вырваться из этого оцепенения, машинально поднял голову – просто вдохнуть глазами свежего воздуха. Зацепиться хоть за что-то, кроме руин.

Небо было сине-голубым. Пустым. Ни облака, ни намека на дождь. Оно было слишком чистым. И неожиданно – стая птиц. Высоко, быстро, как сигнал тревоги, который никто не услышал. Я подумал: странно, птицы ведь не должны лететь в зону, здесь заражение…

– И тут – взрыв!

Он ударил по столу ладонью.

– Взрыв прямо за моей спиной. Меня подбросило и вдавило в щель между плитами. Все пропало. Звук. Свет. Ощущение плотности воздуха. А когда открыл глаза – оно уже стояло надо мной. В противогазе. Только вместо фильтров – дрожащий, мясистый хобот. Глаза – фасеточные, выпученные, переливаются всеми цветами радуги. Я хотел закричать, но язык прилип к небу. Все тело будто отключили одной кнопкой.

Он замолчал. Руки скрестил в замок. Я зачеркнул «Военный» и написал «Энтомолог». И с каждым дальнейшим словом крепла уверенность, что именно так и следует его называть.

– Я моргнул несколько раз – и все исчезло. Передо мной – сослуживец, тянет руку. А я стараюсь протянуть ему свою. Дрожащую, обугленную руку. В голове – гул, как после контузии.

Меня отвезли в госпиталь. Там стало только хуже. Врачи что-то говорили прямо мне в ухо, склонившись почти вплотную. Но я слышал не только их. Я был как приемник, поймавший две волны сразу: один голос – рядом, живой, медицинский. Второй – шипел изнутри, но звучал гораздо громче.

Энтомолог начал говорить напряженно.

– Эти голоса. Эти перекошенные рожи. Вчера все было тихо – а сегодня будто кто-то выкрутил реальность наизнанку. Я не понимал, что, черт возьми, творится в моей голове. Но ни у кого не спрашивал. Нас учили держать все внутри. Вот я и пил молча.

Он откинулся назад:

– Сначала алкоголь помогал. Потом начал лишь усиливать искажения. Кошмары становились реальностью. Лица людей плавились у меня на глазах, постоянно меняя форму. Звук – как из рупора. Смотреть на свет, даже самый тусклый, – все равно что на солнце через телескоп. Но водка давала чувство покоя. Правда, временное. Об этом я еще расскажу…

На его лице появилась боль. Я почувствовал, что швы, наложенные на старые раны, начали расходиться.

– Михаил, поймите. Я не псих. Я проводник. Я видел то, что другим не суждено увидеть. И долго держал это внутри. Никому не рассказывал – ровно до этого дня.

– В госпитале сказали: черепно-мозговая травма. Закрытая. Неделя, другая на койке. Капельницы с магнезией, диуретики, уколы в живот. Повязка на голове – как на треснувшей банке. После выписки в часть возвращаться не велели, и я решил ехать домой.

Он говорил все тише. Я чувствовал, что каждое слово для него было целой историей.

– Они меня ждали. Наверное… Но я вернулся уже другим человеком. И они были вовсе не те. Дом казался прежним только снаружи. Поднимаюсь на этаж. Остановился у двери. Стою. Смотрю на ручку. И думаю: стучать – или уйти обратно.

Голос Энтомолога опускался еще ниже. Почти полз по полу.

– Жена смотрела отстраненно, как на «Чужого». Мы были в разводе, но все еще жили вместе. Дочь бросилась на шею. Мать кричала что-то с кухни. Отец с братом сидели там же, пили, как всегда, «Столичную». Я не стал с ними пить. Сказал, что все нормально, и пошел спать. Даже не поужинал.

Я продолжал писать, но почерк почему-то изменился. Начал писать без пробелов. Он продолжал рассказывать.

– Я пил седативные. Голос стихал. Прежняя жизнь начинала возвращаться. Даже с женой пару раз поговорили по-человечески. Она смотрела на меня как раньше. Начал просыпаться по утрам, а не засыпать под утро. Играл с дочкой. Думал: вот оно. Почти поверил, что все позади. Но все сломалось в одну ночь.

На границе между сном и явью они вернулись. Этот чертов голос. Но твердил уже не невнятные слова, а команды. Не фразы – приказы. Цифры в голове складывались в инструкции. Но все еще непонятные.

«Сожги бумагу – она врет.

Выкинь туфли – они идут за тобой.

Точи металл – чтобы не зудели».

Просто случайный набор слов, без конкретики. Я понял: таблетки кончились. Искал чем можно заглушить. Благо, на балконе был ящик со спиртным. Я сел с парой бутылок на кухне. Уперся спиной в батарею, напротив – окно, слева дребезжит холодильник. Пил прямо из горла. И так до утра.

Энтомолог поднял на меня глаза:

– Мать вставала рано. Зашла на кухню где-то в пятом часу.

Я записал: Кухня. Мать. И три жирные точки. Я еще не знал, что будет дальше, но догадывался.

– Сначала я не понял, что это она. Надо мной стояла жуткая серая фигура с черным пятном над бровью… Глаза – словно под слоем копоти. И тут она… зажужжала.

Энтомолог замолчал. Сделал паузу. Минуту висела густая вязкая тишина. Я просто смотрел на него. А он – сквозь меня.

– Я взял сковородку. Не ударил. Просто замахнулся. Она зажужжала еще громче. Брат вбежал первым. За ним – отец. Они были нормальными. Людьми. Я пытался объяснить, что вижу. Кричал, но они меня не услышали. А потом это насекомое – с вытянутыми вперед клешнями вместо рук – двинулось на меня. Отбросив сковородку, я прыгнул на него, вцепился в шею и начал душить. Душил, пока отец не оттащил меня.

Энтомолог уставился на свои трясущиеся пальцы.

– Я выбежал из дома в носках. Просто сбежал. Потому что не мог больше на это смотреть. Я не понимал, кем она стала.

Через секунду добавил:

– Я то ушел. Но звуки ушли со мной.

– Сел в электричку. Купил билет до первого попавшегося пункта. Главное было – не возвращаться.

Вагон дрожал. Металл пел в такт. Проехал пару станций, пытаясь забыть о том, что случилось утром. На Бородянке зашел мужчина в пальто. Сел напротив. Из портфеля достал «Комсомольскую правду», развернул и уткнулся. Я посмотрел ему в глаза. Он не моргал! Минуту. Другую. Десятую. Я все понял. Моя бывшая мать тоже не моргала. У них не веки – просто складки кожи для вида.

Медленно достал топорик. Маленький, походный. Захватил из дома на всякий случай. Положил на сиденье рядом. Чтобы он увидел. Чтобы почувствовал – я знаю. Мы молча смотрели друг на друга. Тут он встал и повернулся к выходу. Смотрю – а на спине панцирь, как у мокрицы. Я не мог его отпустить, он привел бы остальных.

Монстр ускорил шаг, потом побежал. Я догнал его в первом вагоне. Ударил что было силы прямо в центр туловища. Один раз. Он опрокинулся на панцирь. Второй – чтобы расколоть до конца. Внутренности вывалились наружу. Кишки скользнули по полу, метра на два, оставляя за собой кровавые разводы. Люди вокруг орали. Шум стал плотным, липким – как если бы воздух запекся.

Пока Энтомолог собирался с мыслями, мне вдруг стало не по себе. Жутковато… А ведь это было только начало истории. Все, что он рассказал – лишь пролог. Главное – еще впереди.

Он выдохнул – легко, почти с облегчением. И продолжил:

– Потом – тишина. Голос в голове замолчал. Я вышел, никто не встал на пути. Видимо, боялись. Появилось чувство: где-то рядом есть убежище. Слепое пятно на карте. Где нет насекомых. Вижу здание. Обычная хрущевка. Пятна плесени на стенах первых этажей. Окна – как глаза, в которых давно никого нет. Металлическая дверь, ржавая, цвета гнилой кожи. Потянул за ручку – не заперто. Подвал впустил меня. Внутри было темно, сыро. Но главное – спокойно и тихо. Как будто это место ждало меня. Подпер дверь деревянной балкой и сел на пол.

Слова зависли в воздухе. Энтомолог будто мысленно перенесся туда.

– Был там три, может, четыре дня. Внизу время текло иначе. Стены дышали. Паутина дергалась. Свет не доходил. Даже если бы и дошел – он бы там и сдох.

– Я ничего не ел. Считал капли. Кап… Кап… Кап… 664 капли. 665 капель. 666 капель. Пил их. Пил все, что стекало с труб. Курил газетные вырезки – колонку «Мнение экспертов». Буквы входили в меня. «И» цеплялась за бронхи. «П» щекотала язык.

– Где-то после тридцатой выкуренной газеты я услышал из вентиляции шепот. Невидимый кто-то хрипло произносил: ТРЕВОГА, ПАНИКА, МЫ. Из потрескивания стен складывались числа: 7, 6, 2. Они нашли меня, говорили со мной. Я понял, что вокруг все живое.

В голове гудело. В затылке шипело. Они преследовали меня. Пока не понимал, зачем. Но должен был сдерживать их от внешнего мира. Я стал пробкой, чтобы не выпустить их из подвала.

Так прошло четыре дня. Силы их сдерживать больше не было. И наружу прорвался рой. И это была не помощь, а саботаж.

Энтомолог говорил быстро и сухо. Как будто хотел закончить, прежде чем выйдет из тела и услышит себя со стороны. А я уже не писал – просто постукивал ручкой по бумаге.

– Тени двигались. Светили в глаза фонарями. Кто-то крикнул: «Он здесь!» Кто-то схватил меня за плечо. Я не сопротивлялся. Не потому, что не мог. А потому, что не должен был показывать, что включен в систему. Если не признать – может, и обойдется.

Меня вытащили из подвала. Посадили в белую машину. Внутри – пульсирующая ткань салона, впитывающая всю мою энергию. Врачи провоцировали, хотели разговорить. Сначала спокойно, почти дружелюбно.

«Как ты себя чувствуешь?»

«Ты знаешь, где находишься?»

«Помнишь, как тебя зовут?»

Но я молчал. Не знал, можно ли говорить. Они не должны понять, что я проводник. Между «насекомыми» и людьми. Что я знаю об их существовании. Они не хотели, чтобы обычный человек знал о них. Но во мне жил голос, который помогал определять их и защищаться. Он твердил: «Говори, что ничего не понимаешь», «Смотри не в пол, а прямо в их глаза», «Чаще моргай и кивай», «Копируй их поведение».

Один из белых халатов смотрел на меня дольше, чем надо. Прямо в упор. Я подумал: догадывается. Но их было гораздо больше – я не мог убить всех.

Когда машина остановилась, стало понятно: я внутри их базы. Завели в слишком чистое помещение. Слишком белое. Там – другая система. Там тестируют пробки. Чтобы их откупорить. А затем – избавиться.

– Второй завел меня в кабинет. Сказал присесть. Начал спрашивать по протоколу: «Имя? Возраст? День недели? Вы осознавали, что убиваете? Вы понимали, что это был человек? А кем они вам казались?»

Я смотрел на него. Говорил, что не помню. Что он был какой-то другой формы, не как человек. Лепил, что в голове просто стоял гул, а когда открыл глаза, он был мертв. Хотел, чтобы они подумали, что я ничего не знаю о них. Что я просто сумасшедший. Так подсказывал внутренний голос. Он диктовал фразы, которые я озвучивал.

Врач что-то записал. Читал мои записи. Листал. Потом ткнул пальцем в текст: «Что значит: «Я – пробка»?»

Я не ответил. Просто сказал, что не знаю. Потому что если объяснить – они вынут.

В конце концов он подвел итог: «Направить на лечение в стационар».

Мне удалось не расколоться. Не проговориться, как бы он ни пытался вытащить из меня информацию.

– Меня держали в четырех белых стенах. Я не считал дни – у них другая система счета. Неделя их времени длится девять моих. Год – четыре. Но по их календарю прошло два года. Или чуть больше.

Я не стал другим, стал похожим на них. Голос подсказывал, как себя вести. Я учился говорить правильно, медленно, без всплесков. Научился не жмуриться. Смотрел всегда точно в правый глаз. Это их успокаивало. Они называли это «стабильностью».

Они говорили: «Первые признаки ремиссии, терапия эффективна. Прогноз… сдержанно оптимистичный».

Я говорил им «все в порядке». Если бы не говорил – они бы поняли, что я что-то знаю.

Дали выписку, пакет документов и справку: «Назначено амбулаторное лечение. Контрольные явки – по графику. Рекомендуется непрерывный прием антипсихотических препаратов».

Домой я не вернулся. Мама сказала: «Нам лучше на расстоянии, Сашенька». Отец молчал. Не мог простить то, что я сделал.

Поэтому снял угол. Старую комнату. Кухню, объединенную с гостиной. На стене – персидский ковер. Шторы – коричневые. Пол скрипит, чем-то напоминая мне то время, когда был ликвидатором. Тетка в соседней квартире – сухая, как газета из подвала. Когда пересекались, смотрела на меня, как смотрят на экспонат в музее. Изучала от пяток до макушки.

В квартире жили призраки. Один в кладовке ел зубные щетки. Другой поселился в радио. Вещал молитвы на польском. Я им не мешал, они не мешали мне.

Через месяц появилась квартирантка. Пришла за оплатой. Я увидел ее на лестничной клетке, когда выходил в магазин. Стояла с соседкой и смеялась с треском. Ее смех отдавался у меня грохотом внутри черепа. Между порывами этого стрекотания она говорила: «Нет, я серьезно. Он просто странный».

Значит, заметила. По крайней мере, у нее были подозрения.

Я стоял около входной двери напротив них. И пытался прийти в себя. Выгнать это эхо из головы: «Убей… Убей… Убей…» В глубине меня была надежда, что все это может быть неправдой. Что я все это только придумал себе.

Но не выдержал. Увидел антенны, торчащие у нее из головы. Голос сказал, что делать. Дихлофос, который нашел в подвале, теперь был со мной всегда. Спреем в лицо. Точно в цель. Методично. Как оно учило меня в подвале.

Бегом в квартиру за ножом – и обратно в прихожую. Квартирантка валяется на бетонном полу в истерическом припадке, соседка в шоке кричит и помогает ей встать. Обе, сука, жужжат. Жужжат как никогда. Сильнее, чем моя переродившаяся мать. И я сделал то, что должен был сделать. Двадцать семь ударов – в грудь. Нож маленький, кухонный. Не доставал глубоко. Я бил – она кричала. С каждым ударом – только кровь и крик. Затихла после двадцатого. Семь ударов нанес для верности. Чтобы не оставалось сомнений.

Я перестал писать. Положил ручку возле блокнота, ладони на стол. Он взглянул одним глазом на мои руки и продолжил:

– Всего это было шесть раз. Тараканы в халатах называли это «шесть эпизодов». Как будто сериал, а я в нем – режиссер, сценарист и массовка в одном лице. Просто делал то, что должен. Если бы не делал – было бы хуже. Он приходил ко мне, требовал. Я был лишь инструментом в его руках.

Третий – в магазине. Маленький супермаркет на окраине города, освещенный люминесцентными лампами. Линолеум – скользкий, как слизь. Запах уксуса, сырого мяса и горечь приближающейся смерти на языке.

У полки с консервами он говорил по телефону. Но это была не просто речь – судорожные щелчки. Как червяк, барахтающийся на крючке. Шея – вытянутая, губы покрыты хитином. Не человек. Богомол.

Я почувствовал жар – как будто в грудной клетке разожгли костер. Уже знал, что он скажет.

Я взял тяжелую стеклянную бутылку с молоком. Подошел к зеленому вплотную. Он осторожно переставил назад лапки. А я уперся лбом в холодильник с заморозкой. Пельмени были на уровне носа. И просто ждал, периодически постукивая головой о стекло. Ждал, когда голос в голове отпустит.

Четвертый – в маршрутке. Дождливое утро. На улице – грязь вперемешку с остатками снега. Окна запотевшие – ничего не видно. В салоне – яркий запах чужих тел: пота, парфюма, немытых ног. Женщина села рядом. Преклонного возраста. Губы потрескавшиеся, а от волос на голове практически ничего не осталось. Сидит с сумкой, под завязку набитой яблоками. Но запах источала совсем не фруктовый, а как будто лесной. Запах перегнивших листьев. Она встала, и на сиденье осталась слизь. Ясно. Очередная…

Ремень сумки затянул в кольцо. Одним движением – на шею. Рывок. Резкий. Она дернулась – как насаженный на крючок червяк. Когти царапали воздух, будто искали за что зацепиться. Хрип. Глаза закатились, сосуды трескались один за другим – как тонкие жилки в мясном фарше. Белки налились багровым цветом. Ноги по инерции двигались еще секунд пятнадцать. Потом тишина. Тело обмякло. Голова повисла на лямке. Ослабил хватку – и она упала мне на колени. Просто скинул труп на пол…

Пятый – в поликлинике. Кабинет № 9. Девятка – значит, цикл замкнулся. Но я не мог допустить, чтобы он замкнулся на мне. Они ждали меня здесь. Очередь дышала спиной в затылок. Пахло хлоркой, старыми бахилами и отчаянием.

Зашел в кабинет. Внутри – медсестра. Молодая, красивая, как из советского фильма. Лицо – симметричное до боли. За спиной – такие же симметричные черно-оранжевые крылья. А зубы… – их просто нет. Сказала: «Шадитешь». Я сел. В руках – зуд. На столе – ножницы. Длинные, как ноги богомола. Встал. Подошел. Она хотела улететь в последний момент, но мне повезло.

Один взмах. Прямо в сонную артерию. Звук – будто рвется мокрая ткань. Горячее хлынуло на меня фонтаном, вдобавок залив всю приемную. Она хватала воздух, как рыба на суше. Я обнял ее, прижал к себе. Она дрожала, как щенок. Руки пытались ухватиться за мою грудь. Потом ослабли.

Я опустил ее на пол. Раздел догола. Одежда мешала – скрывала крылья и хитин. Хотел посмотреть, как она устроена.

Под голову подложил свернутый халат. Глаза закрыл. Не из жалости – из эстетики. Из шеи все еще сочилась и булькала желтая, похожая на гной, жидкость. Я смотрел. А потом стало интересно, что внутри.

Взял скальпель. Разрезал живот – вдоль, аккуратно, как хирург. Ждал, что же вылезет? Но внутри все было человеческое. Печень, почки, легкие. А за ними – сердце. Я ожидал трахей. Прозрачных мешков с яйцами. Мускулов, тянущих крылья. Она была не стрекоза. Просто доктор. Просто человек. Это меня взбесило. Опять обман!

Я посмотрел на дверь и сказал:

– Следующий.

Шестой – в ванной. Он не должен был прийти. Я никого не ждал. И вот – стук в дверь. Неритмичный. Не один палец. Много. Как будто стучали лапками.

Я понял: паук. Он говорил нежным голосом, очень вежливо: «Здравствуйте, у нас акция… Я принес…» Говорил о каком-то коконе. Яйцах.

Я сказал: «Заходи».

Когда он начал перешагивать порог – я захлопнул дверь. Резко. Оторвалась пара конечностей. Остальные – обрезал позже, вручную. По одной.

Резал без эмоций. По инструкции голосов. Суставы трещали, как грецкий орех. Ткани тянулись, не рвались.

Кровь была густая. Бледно-синяя. С запахом влажного хитина, крахмала, старой пыльной детской комнаты.

Я разобрал тельце. По частям. Голова – в раковину. Лапы – по пакетам. Когда все закончил – сел в ванну. Не мылся. Просто сидел. Кровь стекала по ногам.

И только через несколько месяцев я узнал: это был октябренок. Он просто хотел предложить купить печенье.

Михаил, знали бы вы, сколько ужасов я совершил… И каждый раз думал, что они меня отпустят. Перестанут преследовать.

А мне было уже не до его истории. В голове крутилась только одна мысль: что он выкинет сейчас? Медленно, не подавая виду, одной рукой потянулся к шкафу. Нашел на ощупь канцелярский нож, достал и сжал в ладонях под столом, чтобы он не видел. И только после этого спросил. Спокойно. Как ни в чем не бывало.

– Когда было ваше последнее убийство?

– Много лет назад. Уже почти лет 10 прошло. Все это время меня гоняют по кабинетам. Все тем же. И вопросы не меняются.

– Как так получилось, что вы все еще на свободе? После шести эпизодов.

Он пожал плечами:

– Потому что меня освободили от наказания по психиатрии. Суд назначил принудительное лечение. Я его прошел. Потом – ремиссия и освобождение. По решению врачебной комиссии. А когда с диагнозом – я не преступник. Я – пациент. Не опасный. «Состояние ремиссии», «Психотическая симптоматика не выявлена», «Отмечается положительная динамика социальной адаптации». Это значит, что я отвечаю, вступаю в диалог, понимаю, где нахожусь.

Девять лет учусь держать этот голос под контролем. Принимаю таблетки, прохожу регулярные обследования. Больше не вижу насекомых. Прекрасно осознаю, что это были галлюцинации.

Энтомолог замолчал. А я ослабил пальцы на рукоятке ножа.

Он все еще сидел в кресле. Руки – на коленях, голова – слегка склонена. Рассказ закончился, но он не двигался. Как будто внутри все еще продолжался диалог, который я не мог услышать. Снова смотрел в окно.

– Скажите, что вы там разглядываете? – спросил я.

– Стараюсь отвлечься. Фигуры ушли, но голос… остался. Я привык к нему. Как человек, который живет рядом с трассой. Сначала звук машин мешает, а потом перестаешь его замечать. Правда, изредка по ночам меня навещает.

Он резко изменился в настроении. Голос тоже стал другим. От печального и тихого перешел к деловому:

– Я здесь потому, что одно из дел снова всплыло. В постановлении о прекращении не указали его номер. А теперь оно вылезло – как будто я все это время сидел на мине. Вы можете помочь? Я устал от этого. Меня ждут родные. И ждут уже долго. Братья, сестра, племяшка. С дочкой мы иногда созваниваемся. Говорит: «Пап, ты ведь уже не будешь как раньше, да? Мне не страшно. Только будь живым, пожалуйста». Я правда стараюсь жить нормально. Мне надоело расхлебывать прошлое.

Я поправил пиджак и, глядя ему в глаза, ответил:

– Экспертным заключением подтверждено, что вы не могли осознавать значение своих действий. То, что в одном из дел экспертизу просто забыли, не стоит беспокоиться. Предоставите старое заключение и новое – и все. Суд вынесет постановление о прекращении дела.

– Да. Я был на принудительном лечении. Меня вылечили. Посчитали неопасным. Все документы у меня – вот.

Он аккуратно положил передо мной папку.

– Тогда и проблем нет. Будет производство, возможно, вас вызовут в суд пару раз – и все.

Тут он с дрожащей улыбкой сказал мне:

– Вы не лечите. Но и не калечите. Это – редкость.

И сразу стал серьезным.

– Хорошо. Значит, волноваться не стоит? Михаил Владимирович, если вдруг что-то… можно вашу визитку?

– Конечно.

– Спасибо вам большое, Михаил Владимирович. Искренне благодарю.

– Здоровья вам.

Он встал и быстро ушел, будто заставлял себя скорее убежать из моего кабинета. Обронил какую-то бумагу, когда открывал дверь. Я поднял. Это был другой лист, которого я не видел среди его документов. Почти пустой. Только в центре – от руки:

ДАВЫДОВ – 7

АДВОКАТ – 7

МОГИЛКА – 7