Вслед за этим поднялся невероятный гвалт, и сразу же невесть откуда, должно быть, из туалета явилась Клава. Глаза у нее были красные – неужто ревела? Она растерянно посмотрела на нас, вопящих от восторга, потом на телеэкран и, осознав случившееся, бросилась к мне, уткнулась зареванным лицом в мой пиджак и счастливым голосом повторяла: «Получилось, получилось, получилось…»
В конференц-зале творилось что-то невообразимое. Приходили и уходили какие-то люди. Одновременно звонили все мобильные телефоны. Позвонил даже сам Семен Захарович. Неведомо откуда появились цветы. А владелец «Царской коллекции», словно ждавший победную весть за дверью, собственноручно, сгибаясь под тяжестью картонной коробки с дюжиной бутылок, внес в зал столь необходимый нам в те минуты напиток.
Гуляли мы до полудня. Ох, и гуляли же мы. И Клава, моя Клава, главная виновница торжества, с сияющими глазами принимала поздравления, не отходя от меня ни на шаг.
* * *
Остаток олигарховых средств Гена Последнев поделил истинно по-братски, выдав всем участникам победоносной избирательной кампании солидные премии. Щедро наградил он и меня с Клавой. И мы с ней рванули к теплому солнышку и ласковому морю: не мудрствуя лукаво выбрали плебейскую Анталью, где и пробыли две почти безмятежные недели. «Почти» – потому что среди наших сопляжников попадались Клавины избиратели, и они беззастенчиво лезли за автографами. Впрочем, это не особенно отвлекало нас от главного – в своем номере мы оставались одни.
Когда же этот медовый, если так позволительно сказать, полумесяц закончился и мы вернулись в Москву, начались суровые будни, которые воскресили забытый Клавин вопрос: а нам с тобой это надо?
Клава накрыла для подружек в супермаркете хороший стол и уволилась. А на следующий день вышла на новую работу.
Как ни странно, осложнения начались с сущих пустяков, с чисто бытовых вопросов, которые в Палате издавна регулируются в первую очередь: сначала парламентарию следует предоставить необходимые жизненные блага, а уж потом спрашивай с него, как блюдет народные интересы. И впрямь, поди порешай государственные дела на голодное брюхо.
Вернувшись ко мне с первой получкой, Клава сначала по-детски радовалась – таких деньжищ она прежде в руках не держала. Я искренне разделял ее радость. Вскоре, однако, Клавой овладели сомнения – так ли это хорошо. Наделенная природным тактом, она считала, что мужчина, с кем она делит обеденный стол и постель, должен зарабатывать больше ее. Мне это было до лампочки, но озабоченность подруги меня все-таки слегка угнетала.
А потом причин волноваться стало куда больше. В результате сложной межпартийной интриги при дележке должностей Клаву совершенно неожиданно выдвинули на почетный и ответственный пост вице-спикера Палаты. Впрочем, это закулисное, несомненно одобренное свыше решение было вовсе не глупым и не случайным. Благодаря клипу «Чистая Русь» лицо Клавы было узнаваемым, а сама она популярной, как говорится, среди широких слоев населения. С другой стороны, манипулирующие Палатой силы считали мою подругу легко управляемой простушкой. Простоты ей и впрямь было не занимать. А вот насчет управляемости они просчитались.
Об избрании Клавы на один из высших государственных постов я узнал из теленовостей. И был потрясен не меньше ее самой. Домой она вернулась в истерике, я приводил ее в чувство сначала водой, а потом нашим проверенным способом. В общем, через час над случившимся уже можно было слегка подшучивать. Нежно оглаживая Клаву после жарких объятий, я шептал ей на ухо:
– Вице-спикер ты мой… Нет, Клаша, настоящий вице-спикер это мужик… А ты… – Руки мои блуждали по всем ее совсем не парламентским выпуклостям и впадинам. – Ты у меня вице-спичка!
– Это я-то спичка?! – с наигранным негодованием воскликнула Клава, вырвавшись из моих рук и взгромоздившись на меня подобно наезднице-амазонке. – Это тебе спичка? Это тебе спичка? – приговаривала она, звонко шлепая себя по ляжкам, уподобить которые спичкам было бы чистым преступлением.
Мы хохотали и катались по кровати.
А на следующее утро Клава совершила непростительную для вице-спикера оплошность. Даже две. Коллега-парламентарий заметил ее выходящей из метро и задал естественный вопрос:
– Клавдия Николаевна, что это вы общественным транспортом? Чтоб ближе к избирателям?
– Да нет, что вы… – смущенно ответила Клава. – Мне тут ехать всего ничего. Одна пересадка.
Вторая оплошность была хуже первой. Посреди дня Клаве позвонили из Управления делами Палаты и почтительно поинтересовались, где она намерена поселиться – в загородном коттедже или на городской квартире, а если в квартире, устроит ли ее Остоженка. На что она простодушно ответила, что у нее есть большая комната в коммуналке, но вообще-то она чаще ночует у своего друга. То есть у меня.
К концу дня вся Палата смеялась над своим новым вице-спикером.
* * *
Две оплошности создали Клаве репутацию этакой парламентской дурочки. Впрочем, дурочки не безобидной: ее наивный отказ воспользоваться причитающимися ей благами ставил под угрозу социальные завоевания трудящихся парламентариев. Но это еще полбеды. Беда же заключалась в том, что у нее появились первые настоящие враги – влиятельные, мстительные и беспощадные.
Первым врагом, естественно, оказалась Куцая, которая не могла простить Клаве, что та публично назвала ее блядью, хотя, учитывая внешность Маргариты Леонтьевны, это было для нее большой честью. Вторым врагом стал Владлен Красноперский. Причина тоже была очевидной: он сам претендовал на пост вице-спикера, причем не без оснований, поскольку уже несколько лет сидел на этом теплом местечке. Но Клава не только его заняла, причем так, походя, без борьбы и интриг, но еще и подсыпала соли на свежую рану.
На одном из первых пленарных заседаний, которое вела Клава, Красноперский, выступая с места, позволил себе гневную инвективу в адрес сотрудниц парламентского аппарата: и писчей бумаги у них не допросишься, а когда наконец принесут, то она смахивает на туалетную, и вот распечатку постановления ему принесли с опозданием, и билет на самолет для него почему-то оказался в общий салон, а не в положенный ему по должности и званию бизнес-класс. И вообще, женщин ни к чему серьезному подпускать нельзя – их место в постели и на кухне.
Клаве бы пропустить речь маргинала-охлократа мимо ушей и дать слово следующему парламентарию, но ее угораздило этот бред прокомментировать:
– Ну вы, Владлен Адольфович, даете! Про такое в народе говорят: сказал – что в лужу краснопернул…
Палата залилась хохотом. Красноперский побагровел и покинул зал заседаний, хлопнув за собой дверью.
* * *
Еще не ведая о готовящихся происках врагов, Клава с головой окунулась в новую для себя парламентскую работу. Привыкшая в своем супермаркете вкалывать за себя и за ту подругу, она и в Палате взвалила на себя что надо и что не надо. Помимо своих прямых обязанностей вице-спикера, она тащила на себе и дела ЭРОСа: Гена Последнев большую часть времени проводил в регионах, что-то там наваривая на экологических проектах и природоохранных лотереях. Вот и сейчас Клава готовила парламентские слушанья о судьбе задыхающихся от грязи среднерусских рек, причем должна была выступить с основным докладом. Писала она его в своем кабинете на Охотном и приезжала домой поздно, так что едва успевала состряпать ужин. Я не раз пытался освободить ее от домашних дел, но она встречала мои попытки в штыки.
Как-то, вернувшись особенно поздно, Клава смущенно спросила меня, не буду ли я против магазинных пельменей. Я ответил, что меня сие абсолютно не колышет, лишь бы трапезничать вместе. И мы отужинали пельмешками, ополовинив при этом бутылку «Царской коллекции» и заполировав водочку пивком.
Я проснулся среди ночи от жажды и прежде чем двинуться к холодильнику, где, помнится, еще оставалось немного пива, привычно потянулся рукой к теплому телу. На месте его не было. Я вскочил с постели и увидел, что в комнате горит свет. Клава сидела в одной рубашке за письменным столом и медленно тюкала по клавиатуре моего пи-си. Осторожно ступая босыми ногами по ковролину, я подошел к ней сзади и поцеловал в затылок. Клава подняла на меня слипающиеся глаза и спросила, сколько «л» в слове «коллапс». Я отшутился: коли коллапс настоящий, вроде того, что назревает на твоих речках, то непременно два «л», а если так себе, то и одного хватит. И добавил: довольно дурака валять, утром все допишу сам, а сейчас пошли спать. Она послушно побрела в постель.
Клава мгновенно уснула, а я лежал и думал о том, что ей хватило ума и такта не предлагать мне место помощника, хотя мне не стоило труда разгрузить ее от непосильной писанины.
Как она ни сопротивлялась, доклад я дописал, а потом надоумил ее пригласить к себе на работу Сережу Сонокотова. Тот охотно согласился, и Клава вздохнула с облегчением. Она продолжала много работать, тянула на себе тяжеленный воз, но все же нам удавалось выбираться и в кино, и к друзьям, да и наше любимое занятие не так страдало от Клавиных парламентских перегрузок.
Так мы прожили несколько месяцев. А потом грянули исторические события, изменившие не только нашу с Клавой жизнь, но и судьбу России.
* * *
Началось все, если помните, с того, что Семена Захаровича пригласили на беседу в Главпрокуратуру. Должно быть, пожадничал, не поделился с кем делиться положено. Вот и доигрался. Сообщение о тучах над его головой промелькнуло в газетах, но особого внимания не привлекло. Ну взяли за некое место еще одного олигарха, первый раз, что ли? Туда им всем и дорога.
Потом было возбуждено обычное для тех дней уголовное дело, с Семена Захаровича взяли подписку о невыезде, стали изымать документы из его офисов. Вот тут-то и встрепенулись Клавины недруги – Красноперский и Куцая. Ни для кого не было секретом, что ЭРОС прошел в Палату на деньги олигарха. А другие, спрашивается, где их брали? И у маргиналов охлократическое рыльце было в пушку, и невестушки давным-давно лишились финансовой невинности, и борцы за народную долю коммуняки брали у кого ни попадя, даже национал-автолюбители тратили спонсорские денежки отнюдь не на горюче-смазочные материалы. Но здесь был особый случай. Народная любимица, бессребреница Клавдия Толмачева, не бравшая взяток, не въехавшая даже в казенную квартиру на Остоженке, оказывается, просто ломала целку на глазах всей страны. Она, оказывается, брала, и ох как брала. И у кого брала! Ату ее, ату!
И вот уже «Народная газета» разражается подвалом «Кто играет на экологической КЛАВиатуре?», а канареечный «Столичный ленинец» печатает реплику «Ночующая у друга». И вот уже в Палату вносится инициированный маргиналами и невестами депутатский запрос об источниках средств партии «Экология России».
Клава на глазах худеет, приезжает домой на казенной машине (ее все-таки выдернули из метро – неприлично!) за полночь – черная от бессилия и гнева, по ночам не смыкает глаз и отодвигается на край постели, когда я пытаюсь ее обнять, чтобы утешить, успокоить.
А нам это надо? Ох как она была тогда права!
Дело же Семена Захаровича шло тем временем ни шатко ни валко. Газетные сообщения о вызовах его в прокуратуру, обысках в банках, которые он контролировал, и выемках документов становились все реже и реже, а потом и совсем прекратились. Должно быть, перестал жадничать. Подписка о невыезде как-то забылась, и Семен Захарович благополучно улетел на своем самолете в Цюрих.
Но от ЭРОСа и Клавы не отвязывались, хотя проверка по депутатскому запросу ничегошеньки не вскрыла, даже спонсорское участие Семена Захаровича в нашей избирательной кампании доказать документально не удалось. Однако Красноперский и Куцая не унимались. По Палате ползли мрачные слухи об отмывании денег через экологические фонды, которые поддерживала фракция Последнева и лично Клава. Слухи просачивались в печать, обрастали подробностями. Никто категорически ничего не утверждал, но «как стало известно, из достоверных источников…» и так далее. В общем, нет дыма без огня…
Какой-никакой огонек все же обнаружился. В одном сибирском городке, его не называли в интересах следствия, действительно вскрылись экологические злоупотребления. Было возбуждено уголовное дело. ЭРОС и Клава пока не фигурировали, но подпитываемый горючим «из достоверных источников» костерок стал разгораться. Поступил запрос на проведение обыска в нашей фракции и в аппарате вице-спикера. Российские Невесты внесли в Палату предложение сместить Клаву с ее поста и лишить депутатской неприкосновенности.
* * *
Да простит мне читатель беглость, хроникальность изложения всех этих общеизвестных политических событий. У многих они еще свежи в памяти, ведь с той поры прошло совсем немного времени. И я пересказываю их лишь затем, чтобы кто-то не перепутал их порядок, хронологию грандиозного скандала, который вошел в политическую историю России, и не только России, как Эросгейт.
Политика – дело грязное, но ее делают люди, среди которых попадаются и вполне приличные. Они нашлись и в Палате. Клаву здесь любили, особенно мужики. И неудивительно, что предложение невест угробить Клаву было с треском провалено. Против него проголосовало подавляющее большинство, в том числе и часть маргиналов-охлократов – из тех, кто в палатной курилке любил посудачить о достоинствах Клавиной фигуры. Красноперский в гневе грозился выкинуть их из партии.
Однако маленькая победа дала нам лишь короткую передышку. Наступление недругов продолжалось, причем приняло оно крайне неприятные формы. Через неделю после безуспешной попытки свалить Клаву в ее кабинете кто-то ночью вскрыл сейф и унес очень и очень серьезные документы. На следующий день, когда Клава ехала в Палату, в ее БМВ бросили банку с краской. Удар пришелся по лобовому стеклу, водитель лишился обзора, и машина едва не врезалась в автобус. А еще через неделю случился пожар.
Это была редкая за последние полгода ночь, когда Клава не отодвинулась от меня, сославшись на головную боль и усталость, а позволила себя обнять, позволила все, что мы так с нею любили, и сама была пылкой, как прежде, словно не было между нами проклятой Палаты, с ее регламентом, законопроектами, фракциями, комитетами, депутатскими запросами. Потом мы обнявшись лежали лицом друг к другу, и Клава шептала: «Бросим все к матери и уедем в Анталью, а? Ну хоть на недельку…» Я согласно кивал головой, хотя знал, что никуда мы не уедем, по крайней мере до конца сессии, которая заканчивалась аж через три месяца. И тогда тоже не уедем, потому что и в каникулы у Клавы будет бездна дел, и она улетит без меня в какой-нибудь Усть-Каменогорск, а если и возьмет меня с собой, то я буду целый день дожидаться ее в гостинице, и вернется она в номер едва живая, скажет «ой, давай не будем сегодня» и тут же уснет. Нам это надо?
Не надо, ответил я сам себе и тут же почувствовал запах гари. А через секунду мы оба закашлялись от сильного дыма. Вскочив, я зажег свет и увидел дымовую завесу, наползающую со стороны прихожей. Ковролин у двери уже лизали язычки пламени. Я успел набрать 01, обернуть лицо Клавы полотенцем и вытащить ее на балкон.
Пожарные приехали мгновенно – кто-то из соседей вызвал их до меня – и быстро затушили огонь. Мы с Клавой, мокрые, закопченные, полуодетые, вернулись в комнату и принялись оценивать ущерб. Появилась милиция, приехала бригада с Петровки. И стало ясно, что квартиру подожгли. Не таясь, нагло, вызывающе. Даже канистру с бензином не удосужились куда-нибудь припрятать.
Сережа Сонокотов помог нам собрать что уцелело и отвез нас в необжитые, обставленные казенной мебелью апартаменты на Остоженке.