Лис

Сначала казалось, что Тагерт копает под Антонец, метит на ее место. Но латинист не упоминал свою начальницу, не предлагал кафедральных усовершенствований, к административной работе интереса не проявлял, на жизнь не жаловался. То кружок по русскому искусству создать предложит, то какие-то чтения устроить по римскому праву. Плюс разговоры – про учителей своих, про папинианцев[13], про Цицерона. Блаженный, думал Водовзводнов, но чего улыбается так хитро? Может, оттого и принимал, что хотел разобраться. Взяв в руки принесенный Тагертом том, Игорь Анисимович хотел сказать, дескать, возьмет домой и там внимательно изучит. Но так сказать было нельзя: ради этой книжки, явно первой, Сергей рвался к нему на прием. Водовзводнов вспомнил свою первую монографию. Неужели и сейчас авторы сходят с ума, как он сорок с чем-то лет назад? Теперь ведь кто хочет печатается – ни рекомендаций, ни связей, ни рецензентов, даже корректоров – и тех нет. Мельком глянув на окрыленного дурачка-латиниста, Игорь Анисимович решил ради приличия заглянуть в книгу при авторе. Он листал словарь, взвешивал в ладонях, посмотрел даже в оглавление и выходные данные. Вид латинских слов, которых он не помнил или не знал, но которые все же казались знакомыми, изменил его настроение.

Тут подвернулись ему на глаза mutatis mutandis – два почти одинаковых слова, какие запоминаешь с первого раза, а по-русски ни за что так красиво и коротко не переведешь – «изменив все, что следует изменить», «с соответствующими изменениями». Вдруг мягкая вспышка погладила Игоря Анисимовича изнутри. Он почувствовал, что именно здесь, в институте, он нужнее всего, а дело его – важное дело. При этом президенте ему не стать министром. А дальше видно будет.

Больше всего Игорь Анисимович любил в работе именно такие отдаленные последствия своих верных решений, когда один кивок головы через десять лет вроде сам собой обращается в новое здание, увеличение конкурса или в книги, из которых скоро составится целая институтская библиотека. В министерстве такого не будет, подумал Водовзводнов, глядя на Тагерта, словно тот уже был воспоминанием из былой счастливой жизни.

Но тут воспоминание из былой счастливой жизни сказало:

– Игорь Анисимович! Но вот теперь-то, с таким учебником, мы ведь вполне можем расширить программу по латыни? Хотя бы с полугода до года, а? Разве не досадно было бы завести рояль «Стейнвей» и играть только на трех клавишах? Наш институт станет главным центром по изучению римского права. Новые издания, научные конференции, пригласим Каталано[14]…

Водовзводнов слушал Тагерта, но думал не о римском праве и Каталано: не в Каталано дело. Сейчас Ученый совет и заведующие кафедрой не только не подчиняются ректорату в кадровых вопросах, но даже навязывают ему свои решения. Создать новый факультет, принять нового сотрудника или уволить негодного – на все нужно согласие этих дедушек и тетушек. В стране разгул демократии, и в институте проходу от нее нет. В который раз он обдумывал новый порядок дел. Следует изменить саму систему, при которой заведующие чувствуют себя бессменными и неуязвимыми. Нужна контрактная система. С хорошими работниками продлеваем контракты, с плохими расстаемся – без скандалов и судов: контракт закончился, не о чем говорить.

Давно пора показать этим ортодоксам, кто принимает решения. Пока Тагерт разливался насчет чтения в подлиннике Ульпиана, Павла и Модестина, ректор доброжелательно кивал и обдумывал ход предстоящей кампании. Безусловно, этого мальчика захотят съесть и невредимым он из схватки не выйдет. Но и старые завкафедрами на прежних позициях не удержатся. Ворчанием за шкафами в лаборантских дело не кончится – им придется выступить открыто против или открыто же поддержать новый порядок вещей и впредь знать свое место. Открытых сражений Водовзводнов не проигрывал.

– Вот что, Сережа, – перебил он Тагерта, выпуская клуб душистого дыма, – Напишите служебную записку на мое имя, приложите новую программу. Если бы все наши преподаватели относились к своим обязанностям, как вы, мы бы в три года Сорбонну переплюнули.

Выборы ректора были назначены на следующий год. Меняется страна, меняются академические порядки. Водовзводнов, застав в ректорской должности последние годы Союза и начало новой России, не успел привыкнуть ни к одному из укладов. Прежде решение принимало министерство по рекомендации партийных органов. Не сказать, что тогда стать ректором было проще. Ректор государственного вуза – чиновник высшего звена. Случайные люди на такую должность не попадают. Институт – большое сложное хозяйство, кроме того, здесь работа с молодежью, не только обучение, но и идеологическая работа. Любой вуз, а стало быть, и ректор вуза, при советской власти всегда находился в поле зрения госбезопасности.

А что теперь? Появляются негосударственные вузы – мыслимое ли дело? Ректором становится тот, у кого есть деньги на такой бизнес. Или тот, кого наняли для подобной работы. В государственных вузах теперь ректора выбирает коллектив. Но утверждает комитет по высшему образованию, то есть все-таки государство. Выборы нужны для того, чтобы процедура назначения выглядела демократической. Но даже о видимости придется хлопотать. Паяц Бесчастный на каждом углу трещит, что собирается выдвинуть свою кандидатуру. В комитете его никто не поддержит, разумеется. Пошуметь, покрасоваться, насолить Водовзводнову – вот и все планы Бесчастного. Но в институте найдется десятка два-три недовольных, которые поддержат любого противника нынешнего ректора. Что за люди! Если тебе тут так плохо – перейди в другой вуз. В любой, хоть бы и коммерческий – там и зарплата выше. Нет, сидят здесь с кукишем в кармане.

Игорь Анисимович решил сам выборами не заниматься, поручить всю подготовительную работу Остапу Уткину. Пускай обрабатывает заведующих кафедрами. Не надо даже делать намеки: завкафедрами разумные люди.

Начался прием. С каждым новым посетителем настроение Водовзводнова поднималось. Сегодняшний визитер – завтрашний друг института, каждый, кому поможет Игорь Анисимович, вступает в ряды его сторонников и прибавляет мощи, величия его делу. Между прочим, на будущий год к ним собирается поступать сын Шумилина, куратора института в комитете, и Вали Жильцовой. Пожалуй, можно бы даже не ездить в комитет самому, послать Петра – он в курсе всех дел, со всеми знаком, Водовзводнов позаботился об этом. Они нередко бывали на важных встречах вместе с проректором, особенно если на переговорах обсуждали вопросы, связанные с деньгами, строительством, любые хозяйственные моменты. Матросов мгновенно просчитывал выгоды и невыгоды того или иного решения, производил вычисления, знал городские законы. Поэтому теперь Петра можно отправить в комитет, в мэрию, в те министерства, с которыми у института давние связи.

Водовзводнов вынул из шкатулки тонкую сигарету, щелкнул зажигалкой и с удовольствием выдохнул струю дыма, которая легла дорожкой между двумя малахитово-золотыми (как в президентском кабинете) ручками письменного прибора.

– Петр Александрович, заглянешь? – тихо произнес ректор и, не дожидаясь ответа, положил трубку.

К вечеру в ректорский кабинет был вызван Остап Уткин. Крупное тело председателя месткома дымом просочилось в дверь, которую Уткин не решился раскрыть больше, чем на четверть.

– Выздоровела дочка, Остап? Как чувствует себя? – участливо спросил Водовзводнов.

– Лучше, гораздо лучше, Игорь Анисимович. Идем на поправку, – благодарно кланялся Уткин, не садясь.

– Остап, садись, не валяй дурака. Хочешь, устрою Кремлевку?

– В другой раз, Игорь Анисимович, крайне благодарен, – председатель месткома осторожно присел на стул, стараясь не касаться спинки.

– Дело вот какое. Скоро выборы ректора. На тебя, как говорится, вся надежда. Собирай заведующих. Директив не надо, скажи, мол, комитет рекомендует, на переправе не меняют. Найди слова, ты же тамада.

– До вас, Игорь Анисимович, мне расти да расти, – скромно возражал Уткин, а после прибавил другим тоном: – Сделаю в лучшем виде. Петра Александровича известить?

Водовзводнов немного удивился, но не подал виду. Петр Александрович в курсе, сказал он, не лишая голос мягкости. Выпроводив Остапа, Водовзводнов решил все-таки ехать в комитет. Есть дела, которые нужно делать самому, и это – одно из них.

На ноябрьском Ученом совете Марфу Александровну Антонец похвалил ректор. Не перед началом, не в перерыве, а на самом заседании. Марфа Александровна предпочитала оставаться незаметной: пусть на виду будут другие, ей довольно и кресла в партере. Кафедру иностранных языков на Ученом совете вспоминали редко, и сегодня Марфа Александровна не ожидала, что все взгляды обратятся на нее. Обсуждали вроде бы посторонний, не касающийся Антонец предмет: издательскую программу и обеспечение учебной литературой. Что тут, собственно, обсуждать? Учебники в библиотеке есть, кому не досталось – сам покупает. Ну старые, ну исчерканные. Кто виноват-то? Имеются методички по всем языкам, сборники дидактических материалов. Раз в три года их печатают заново – бумага газетная дольше не живет. Худо-бедно справляемся. И вот эта странная похвала.

Как всегда, ректор говорил довольно тихо, так что члены совета могли только изредка переброситься шепотком. Вдруг, как показалось Марфе Александровне, речь Водовзводнова сделалсь громче:

– Особо хочу выделить кафедру иностранных языков. У них вышел превосходный учебник со словарем латинской юридической фразеологии. Основательный труд академического, университетского уровня. Спасибо, Марфа Александровна, что под вашим крылом растут такие, если можно выразиться, птенцы.

Тут все посмотрели на Антонец, и Марфа Александровна ощутила какой-то приятно-неприятный холодок. Приятный, потому что похвалили. А неприятный, потому что Марфа Александровна слыхом не слыхивала ни о каком словаре латинской фразеологии. Похвала ректора звучала как издевка и попрек: дескать, она, заведующая, не знает, что творится у нее на кафедре. И это на глазах всего Ученого совета. Вернувшись в свой маленький кабинет, Марфа Александровна вызвала лаборантку Римму. Римма в глаза не видела никакого словаря. Тагерт вчера приходил на консультацию, но только поздоровался. Не слышали о словаре и три преподавательницы, англичанки с француженкой, жевавшие бутерброды перед началом вечерних занятий.

Странная выходила картина: ректор новую книгу Тагерта видел и оценил, а на кафедре Сергей Генрихович и словом не обмолвился. Что он себе возомнил? Почему таскается к ректору через ее голову? Метит на ее место? Промахнется. Марфа Александровна выдвинула нижний ящик письменного стола, занимавшего две трети всего кабинета, и вынула теннисную ракетку в тугом прорезиненном кожухе цвета воронова глаза. Ракетка была куплена ко дню рождения внука Мити. Не раскрывая футляра, Марфа Александровна махнула ракеткой в сторону двери, словно выгоняя из кабинета назойливые неприятные мысли.

Так уж вышло, что новость об увольнении Бесчастного Петр Александрович узнал первым. Ректорский секретарь Паша показал ему заявление, только что переданное из кадров.

– Погоди! – попросил Матросов. – Дай-ка я сам шефа порадую. Один он?

Он взял бумагу с размашистым росчерком подписи и шагнул в ректорский кабинет. Водовзводнов восседал, окутанный голубоватым дымом, точно далай-лама. Увидев проректора, прикрыл ладонью трубку и шепотом просил подождать.

– От такого не отказываются. Ждем Юрия Михайловича, красную дорожку уж постелили. Спасибо, спасибо! Обнимаю!

Положив трубку, Водовзводнов сказал, продолжая улыбаться и кивать:

– Чего не сделаешь для родного института. Мэрские доплаты! Разве это мэрско?

Матросов кашлянул и произнес:

– У меня для тебя подарок.

Он поднялся со стула и протянул ректору заявление. Тот прочел, внимательно посмотрел на Петра Александровича, затем опять перечел документ. Затянулся и выпустил дым со словами:

– Верил бы в бога, сейчас сказал бы, что бог не фраер.

– Выходит, он к тебе перед уходом не заглядывал? Говорят, у него своя программа на Российском телевидении будет.

Игорь Анисимович задумчиво сказал:

– Мы думали, он хочет власти. А ему просто мало внимания. Вот пожалуйста: и артисту аплодисменты, и нам спокойнее. Теперь пройти через Ученый совет – и запируем на просторе.

Вернувшись к себе, Петр Александрович тяжело опустился в кресло. Вдруг что-то хрустнуло, пространство накренилось, Матросов подскочил и увидел, что подлокотник треснул и спинка оторвалась от кресла. Глядя на сломанное кресло, Матросов подумал, что сегодня больше не следует ничего предпринимать, а нужно поехать домой и пересидеть неудачу. Он вызвал секретаря, велел найти креслу замену и сказал, что едет в мэрию. Ему показалось, что Саша старается не смотреть ему в глаза. Хотел отчитать, но передумал и бесшумно вышел из кабинета.

Широкое лицо Нуанга Кхина светилось в конце коридора, точно благодатное тайское солнце. Радость Нуанга была такой силы, что, идя навстречу Тагерту, замначальника отдела аспирантуры почти бежал, раскинув для объятий короткие руки.

– Поздрабляю, злобарь хоросо. Ректор на Уценам советам хварит. Библиотека покупать будет триста злобари. Триста оцень хоросо!

Нуанг Кхин был кампучийским политическим эмигрантом. Конечно, довольно странно думать, что политические эмигранты могли что-то напутать и убежать не из Советского Союза, а, наоборот, в Советский Союз. Тем не менее в тысяча девятьсот семьдесят шестом году Нуанг Кхин чудом спасся от красных кхмеров. Видимо, он оказывал кое-какие услуги советскому посольству, так что ему помогли бежать, дали советское гражданство и попросили Рассудова, прежнего ректора ОЗФЮИ, взять его на работу: во все времена у института были крепкие связи с внутренними органами и спецслужбами.

Разумеется, преподавать Нуанг Кхин не мог, по-русски говорил хоть и бегло, но с сильным акцентом и множеством ошибок. Поэтому его прикрепили к отделу аспирантуры по технической части, и постепенно Кхин стал универсальным администратором всех официальных мероприятий института. Он проверял, хватает ли стульев для диссертационного совета, чисты ли бордовые скатерти, достаточно ли графинов с водой и стаканов, распечатаны ли все необходимые бумаги, принесли ли вазы для цветов и работают ли микрофоны. На защитах кандидатских и докторских, конференциях, юбилеях, похоронах и на заседаниях Ученого совета Кхин был незаменим.

Нуанг Кхин был мал ростом, круглолиц, необычайно опрятен, в складе лица (носе, улыбке, глазах) загадочно проглядывало что-то земноводное, причем каждый раз не одно и то же, а по всему спектру – от лягушачьего до драконьего. С кхмером не церемонился никто, а вот сам Кхин вел себя совершенно по-восточному. Ни с кем не ссорился, не набивал себе цену, всем, кого считал хоть сколько-нибудь важным, старался угодить, не вуалируя угодничество под учтивость, радушие или дипломатию. Но главное, Кхин оставался точнейшим прибором для замеров любви начальства к подчиненным. И если, встречая преподавателя, Кхин здоровался бегло, без улыбки или даже вовсе не замечал, стало быть, этого преподавателя не замечало руководство. Раз работник не существовал для начальства, для Кхина он немедленно превращался в пустое место, даже если был ростом под два метра. Но когда преподавателя хвалили на Ученом совете либо благожелательно упоминал в беседе декан, кто-то из проректоров или сам ректор и вообще было понятно, что преподаватель идет в гору, при встрече Кхин метров за тридцать начинал светиться счастьем, здоровался за руку, а иногда и делился приятной новостью: «Вчера на Уценом советам поговорил вас хороший докладом все прекрасно».

Приказом ректора курс латыни увеличен вдвое. Неслыханно! Рядовой преподаватель бегает к ректору и пробивает решения, касающиеся всей кафедры, а завкафедрой ничего об этом не знает. Здесь не только подкоп и удар по авторитету, это перечеркивает всю систему работы кафедры! Зачем Марфа Александровна готовится к каждому заседанию, для чего посещает ученый и диссертационный советы? Почему ректор позволяет этому выскочке переступать через заведующего? А может, это сигнал, посылаемый ректоратом? Предупреждение: мол, мы уже присмотрели вам замену? Но ректор – не единственная сила в институте. Заведующие кафедрами – не пешки и так обращаться с собой не позволят.

Прежде Марфа Александровна относилась к Тагерту благосклонно, даже защищала его. Например, когда деканат жаловался на чрезмерную требовательность латиниста, она могла своей рукой поставить зачет какому-нибудь двоечнику и тем самым выводила Тагерта из-под удара. И когда почасовик Лена Кандыбина копала под латиниста, желая оказаться в штате вместо него, разве не Марфа Александровна поддержала Тагерта? Потому что, если сегодня Кандыбина пишет доносы на Тагерта, завтра она напишет донос на Антонец. И вот благодарность. Издал свой учебник-словарь и почувствовал себя главнее всех.

Досада напомнила Марфе Александровне о вчерашней ссоре с сыном. А может, именно из-за сына она принимает происходящее близко к сердцу? Что творится в мире? Марфа Александровна вынула из сумочки пудреницу и посмотрела в зеркальце. Никто не посмеет сказать, что ее время на исходе, ни один из этих мальчишек, понятия не имеющих о приличии. Несколько раз воздушно прикоснувшись пуховкой к носу и подбородку, Марфа Александровна поднялась, затворила кабинет на ключ и направилась на кафедру уголовного процесса к Муминат Эдуардовне. Сафиулину в институте уважали и побаивались все, включая профессоров-мужчин, деканов и самого ректора. Дело не во внешности Муминат и не в ее низком мрачном голосе, не в медленном раздельном выговоре слов, всегда напоминающих окончательный, не подлежащий обжалованию приговор, а в том, как она умела строить из аргументов неприступные крепости. Внушительность ее речи такова, что спорить с ней решались лишь в крайних обстоятельствах. Как и Марфе Александровне, Сафиулиной исполнилось шестьдесят восемь, и многолетнее приятельство давало Антонец надежду на солидарность. Если Марфу Александровну поддержит Сафиулина, значит, дела не так уж плохи.

Кафедра уголовного процесса располагалась этажом ниже. По дороге Марфе Александровне казалось, что встречные студенты и преподаватели поглядывают на нее испытующе, словно выясняя, насколько прочны ее позиции. Разумеется, никому нет никакого дела до кафедры иностранных языков, это она понимает, но как все это неприятно! Перед дверью кабинета Муминат Эдуардовны Антонец задержалась и незаметно оглядела себя: никакого непорядка в одежде или прическе быть не должно. Несмотря на то что они с Муминат подруги. Постучав, Марфа Александровна толкнула дверь.

По кабинету млечно-сизыми слоями лежал табачный дым. Хотя курение в стенах института лет пять как запрещено, правила позволено нарушать двум людям: ректору и Муминат Сафиулиной. Марфа Александровна едва не закашлялась, но удержалась, потому что кашель мог выглядеть как осуждение вредной привычки. Увидев Антонец, Муминат Эдуардовна поздоровалась и несколько раз ткнула сигаретой в пепельницу. Жест напоминал наказание котенка, перепутавшего ковер с лотком. Марфа Александровна села, невольно следя за прямизной спины, и после вежливых фраз о здоровье и погоде перешла к делу. Рассказывая о преступлении Тагерта, она сама удивлялась, что волнуется, как студентка. Впрочем, мудрено не волноваться под таким умным тяжелым взглядом. Профессор Сафиулина напоминала идола: низкий лоб, огромный нос лилово-розового оттенка, пористый, как пемза, тонкие свинцово-сизые губы, глубоко посаженные внимательные глаза. Впервые видя Муминат Эдуардовну, даже бывалые люди вспоминали о ведьмах, големе и Франкенштейне. Впрочем, сила ума и справедливость суждений Сафиулиной давно и навсегда создали ей репутацию одного из самых авторитетных ученых и профессоров в институте. Грозное безобразие, как ни удивительно, только усиливало этот образ.

Рассказывая о Тагерте, Марфа Александровна старалась говорить выдержанно и не робеть, как ученица. Муминат Эдуардовна слушала молча. Она снова закурила и теперь пускала дым через плечо, оберегая гостью. Когда рассказ Антонец подошел к концу, в дымном воздухе сплеталась тишина. Заглянула лаборантка, но Сафиулина подняла указательный палец, показывая, что сейчас занята более важным делом. Лаборантка, ничуть не испугавшись, улыбнулась и прикрыла дверь. Наконец, кашлянув с каким-то каменным перекатом, Муминат Эдуардовна заговорила:

– Мы преподаем в институте, где учат праву, не так ли. Скажем, на нашей кафедре собраны преподаватели уголовного процесса. Право не существует без процедуры. Так?

– Так, – шепотом согласилась Марфа Александровна, стараясь говорить предельно кратко.

– Институт – это сообщество и подобие государства. Здесь тоже есть граждане и власть, тоже выработаны процедуры для принятия решений. Если в уголовном процессе сторона нарушает процедуру, это часто приводит к проигрышу, даже если по существу эта сторона права.

Марфа Александровна послушно кивала, но вслушивалась не в рассуждения о регламенте, а в температуру голоса, в направление интонаций, в готовность вступиться за нее – и за все поколение советской профессуры пенсионного возраста, и за всех немолодых дам перед напористыми нахальными юнцами, дерзающими занять их место. Муминат Эдуардовна продолжала:

– Если ректорат позволит преподавателям принимать решения помимо кафедры и без согласия заведующих, это неизбежно приведет к ненужности кафедр. Не нужны кафедры, заведующие кафедрами, не нужен и Ученый совет. И ученые звания ни к чему. Просто записываемся на прием к ректору и решаем все наши вопросы. Кому это выгодно? Сможет ли так функционировать институт? Разумеется, не сможет. У нас достаточно сил и средств, чтобы поставить на место любого выскочку, какую бы должность он ни занимал.

Марфе Александровне почудилось, что Муминат имела в виду не одного Тагерта, и немного занервничала, потому что вступать в борьбу с начальством не планировала. Тем не менее теперь она не одна, на ее стороне профессор Сафиулина, это дорогого стоит. За Сафиулиной последуют другие. Захочет ли ректор ссориться со старой профессурой ради какого-то преподавателя латыни? А даже если захочет, что он может противопоставить Ученому совету и корпусу заведующих кафедрами, где ровесников Марфы Александровны большинство?

Прощаясь с Муминат Эдуардовной, Антонец поблагодарила приятельницу, не сдерживая слез. Профессор Сафиулина, не изменившись в лице, легонько потрепала Марфу Александровну по плечу. Рука Муминат Эдуардовны, как и ее взгляд, показалась Марфе Александровне тяжелой. Выйдя из кабинета, она впервые за час глубоко вздохнула, наслаждаясь сравнительной свежестью воздуха. Мелькнула мысль: пропала кофта, теперь будет вонять куревом до конца дней. Марфа Александровна отмахнулась от мысли и ускорила шаг. Спустившись еще на один этаж, она оказалась перед дверью, украшенной табличкой «Заведующая кафедрой земельного права д.ю.н. Р. М. Чельницкая». Табличка разительно отличалась от всех остальных табличек института. Казалось, буквы на табличке – не позолота, а чистое золото. К тому же золотые буквы крупнее и чеканнее, чем у других. Вероятно, эту табличку преподнесли Регине Марковне благодарные ученики или коллеги, так что табличка озаряла золотом весь коридор. Регину Марковну в институте тоже уважали, впрочем, безо всякой робости. В эту дверь Марфа Александровна постучала без раздумий и крепче, чем в дверь сайфиулинского кабинета. «Входите», – раздался слабый высокий голос.

Как обычно, Регина Марковна сидела в кресле, втянув голову в плечи, пока кресло втягивало все остальное. Если случалось писать или подписывать, Регина Марковна придвигалась к столу, голова и плечи ее едва возвышались над столешницей, но именно для Регины Марковны такое положение крайне удобно. Из всех заведующих кафедрами Чельницкая была самой старшей: через год ей исполнялось восемьдесят. При появлении Антонец хозяйка выпростала себя из кресла и, уютно бормоча, как бы напевая приветствие, обняла Марфу Александровну. Для удобства объятий Марфе Александровне пришлось незаметно приопуститься, слегка согнув колени. От шерстяной кофты бирюзового цвета пахло духами «Красная Москва» и немного лекарством. Точнее, сама «Красная Москва» казалась лекарством от всех болезней.

Задав положенные вопросы о детях и самочувствии, подруги умолкли. Молчание длилось с минуту, но все это время Регина Марковна согласно и даже, пожалуй, несколько ритуально кивала головой, точно заранее подтверждала уже сказанное и все, что будет сказано впредь. Наконец, Марфа Александровна снова принялась рассказывать об обиде, нанесенной преподавателем латыни. На протяжении рассказа она не без удивления обнаружила, что гнев и огорчение совершенно улетучились за время первой встречи, и теперь придется их вспоминать и слегка подстегивать.

Но Регину Марковну речь приятельницы расстроила. Вернее сказать, Регина Марковна показывала свое сочувственное расстройство, ежесекундно ужасаясь и произнося: «Ох!», «О боже!», «Ой-ой-ой!». Она охала с той же ритуальной частотой, с какой прежде кивала головой.