Обливающийся внутренними слезами Фикрет помчался выполнять приказание своего удивительного друга-господина. Антонио Колона подал голос. Он кашлянул. Стоявший к нему спиной Харудж обернулся:
– А, вы все еще здесь?
– Да, я здесь и совершенно не разделяю вашего веселья по этому поводу.
– Понял! Вы против того, чтобы я отправлял вас вместе с кораблем ко дну?
– Именно. Аргументы в мою пользу в данной ситуации вы выслушивать вряд ли станете.
– Правильно.
– Тогда послушайте аргументы в вашу пользу.
– Вы воистину святой человек, святой отец. Находясь в подобном положении, вы думаете о благе своего ближнего, не являющегося даже вашим единоверцем. Поразительно! И похвально! И вызывает восхищение!
– И покончим с этим, с вашими неуместными издевательскими восторгами. Поговорим о деле.
– Говорите, если вам ничего больше не приходит на ум в подобный момент.
Кардинал глотал оскорбления, как бискайских устриц, ничуть не морщась.
– Пленив меня, вы можете потребовать выкуп за мою персону. Большой выкуп, смею вас уверить.
– Вы предлагаете обратиться с таким предложением к Папе, в самом деле? Не думаю, что он прислушается ко мне. А ваше возвращение вряд ли будет его заветной мечтой после того, как он узнает о судьбе ящиков. Боюсь даже, что он сочтет их достаточной платой за то, чтобы избавиться от такого расторопного помощника, как вы, кардинал.
– Я имел в виду не Папу.
– Для чего вы тогда выслушивали мои рассуждения?
– Я принадлежу к роду Колона, а это весьма состоятельный род. Отправьте своих людей в Милан, и вы увидите…
Харудж сделался серьезен.
– Я не буду отправлять своих людей в Милан, и в Рим я их тоже не буду отправлять. Их там изловят. И вместо того чтобы дать выкуп, нальют расплавленного свинца в задницу, и они расскажут, где именно нужно искать неуловимого краснобородого Харуджа. Сейчас эта галера пойдет ко дну. И вы пойдете ко дну вместе с ней. Вы никому теперь не нужны. Ни Папе, ни своим родственникам, ни мне.
– Нет, нет, вы не все знаете, я еще не все вам рассказал! – в отчаянье воскликнул кардинал и стал рвать полу мантии.
Обернувшийся на этот крик пират поморщился и крикнул:
– Ахмет!
– Да, господин.
– Прибей одеяние этого неверного гвоздями к полу, так будет надежнее.
– Господин, галера валится набок. Она тонет!
– Что ж, нам придется ее покинуть. Аллах акбар!
В ответ из глоток каторжников вырвались те же самые слова, но наполненные несравнимо большей страстью.
Глава вторая. Монах и монарх
Вогромной каменной келье с закопченным сводчатым потолком горело несколько глиняных светильников, но они были не в состоянии разогнать угрюмый мрак, навечно поселившийся в этих стенах. Пламя стояло вертикально и неподвижно, ни одна струйка живого воздуха не проникала в толстостенный мешок. То же можно было сказать и о настроениях, модах и сплетнях внешнего мира. Их порывы разбивались о преграду пятифутовых стен и страшились таинственного полумрака, в котором царствовал отец Хавьер. Облик его сам по себе внушал уважение – долговязый старик в поношенной серой сутане с орлиным клювом вместо носа и двумя сверлами вместо глаз. Он был немного сутул, как и все высокие сухопарые люди, капюшон, собранный на спине, делал его очень похожим на горбуна. Но никому не пришло бы в голову отнестись к этому «горбуну» как к настоящему калеке. Все знали, кто такой этот мрачный чудак. А был он ни больше ни меньше духовником арагонского короля Фердинанда[7 - …арагонского короля Фердинанда… – Пиренейский полуостров занимало несколько государств: Португалия, Наварра и крупнейшие из них – Арагон с Каталонией и Кастилия. В 1442 г. король Арагона и Сицилии завоевал еще и Неаполитанское королевство. Бракосочетание королевы кастильской Изабеллы (1451–1504) и короля Арагоно-Каталонского королевства Фердинанда (1452–1516) в 1469 г. и уния (объединение) 1479 г. положили начало объединенному Испанскому королевству. В 1512 г. Фердинанд присоединил Наварру. После смерти Изабеллы и Фердинанда Католика им наследовал их внук – дон Карлос, окончательно закрепивший объединение Испании.], прозванного за свои подвиги во славу истинной веры Католиком.
Стены кельи были заставлены стеллажами, сколоченными из простых, едва обструганных досок. На них навалом лежали бесчисленные и разнообразные свитки. И пергаментные, и тряпичные, и папирусные, и бумажные. Отец Хавьер десятилетиями собирал свою библиотеку и был уверен, что в определенных отношениях она ныне превосходит собрания папской курии и Парижского университета. Старик – в те давние годы совсем еще молодой человек, – будучи студентом лучшего учебного заведения на пиренейской земле, университета города Саламанка, наткнулся в дальних комнатах тамошней библиотеки на сочинение, перевернувшее его жизнь. Это был трактат Вильгельма Райцингерского «Сатана и антихрист, подробнейший свод всех известных способов явления врага человеческого в жизни мира дневного». По крайней мере, так он перевел название с полузабытого ныне готского языка.
С тех пор ничем иным, кроме как размышлениями над трактатом и чтением книг, к этой теме прикасающихся, он заниматься не мог и не желал. Разумеется, постригся в монахи, вступил в орден, менее всего заботящийся о своем внешнем процветании и материальном богатстве, – сделался францисканцем. Если бы существовало на свете сообщество с еще более аскетическим уставом, с еще большими требованиями к своим членам, он бы выбрал его.
Наверно, жизнь его прошла бы в укромных и упорных разысканиях, когда бы не одно обстоятельство. Однажды на престоле Арагонского королевства оказался человек, отчасти сходный с ним характером и типом устремлений: глубоко верующий и не чуждый мистических наклонностей король Фердинанд. Он отверг светских служителей Божьих, теснившихся возле трона в ожидании королевских благодеяний, и захотел иметь своим духовником человека с безусловным католическим авторитетом. Кардинал Хименес после длительного размышления указал на отца Хавьера. Кардинал считал, что если нет возможности поместить рядом с его величеством человека, преданного ему (кардиналу), то умнее всего поместить там человека, преданного науке: в конце концов, можно, исхитрившись, влиять на его величество и через него. У любого есть слабости.
В результате кардинал оказался прав: он быстро установил, что слабостью непреклонного монаха являются редкие свитки и что, оказывая поддержку в их добыче, можно расположить к себе суровое сердце отца Хавьера.
Монах, являясь инструментом в очень тонкой игре, абсолютно об этом не подозревал. Более того, он продолжал считать себя неподкупным и абсолютно независимым в своих действиях человеком. Король к нему привязался, хотя со временем его стал немного тяготить характер духовника, его прямолинейность, непреклонность, нежелание видеть оттенки событий и их подоплеку. Сам того не замечая, отец Хавьер начал превращаться в фигуру отчасти декоративную. Впрочем, как ему было это заметить, когда почти безвылазно он сидел в своей келье, колдуя над свитками. Он работал над громадным трудом, который должен был не просто дополнить, исправить или освежить труд брата Вильгельма, – этого отцу Хавьеру было мало. Он был уверен, что его книга даст человеку надежное и могущественное оружие в борьбе с маскирующимися силами зла. Когда он доходил до крайней степени творческого возбуждения, ему казалось, что он слышит, как глухо рокочут от нарастающего страха все адские пропасти.
Сегодня, 2 декабря 1515 года, был знаменательный день. Сегодня он закончил один из свитков громадного трактата. Помнится, его величество частенько спрашивал, когда же можно будет ознакомиться хоть с какими-нибудь результатами той титанической работы, что ведется в этой келье. Кажется даже, что в словах его величества было заметно нечто похожее на отвратную светскую иронию. Что ж, теперь есть что ему продемонстрировать.
Два месяца непрерывной, безвылазной работы, и вот он, свиток, готов! Отец Хавьер взял бронзовую песочницу и щедро посыпал нижнюю часть развернутого пергамента, подождал, пока песок впитает чернила, потом тщательно, почти любовно свернул трактат. Взял со стола большую глиняную кружку с поднимающимся из нее языком желтого пламени и направился к двери.
Дверь отворилась с классическим скрипом, за нею был полутемный, вымощенный огромными каменными плитами коридор. Где-то в глубине его горел укрепленный на стене факел, и под этим факелом маячил стражник в кирасе и с алебардой.
Келья отца Хавьера располагалась в той части королевского дворца, которую никак нельзя было назвать парадной. Огромные залы, стосвечовые подсвечники, полированные мраморные полы – ко всему этому старый францисканец был совершенно равнодушен, он сам выбрал себе келью и дорожил ее укромностью. Такая чушь, как рассказы о привидениях и оживающих покойниках, его волновала мало, несмотря на то что несколько фамильных герцогских и графских склепов находилось в непосредственной близости от места его ученых занятий.
Сжимая в одной руке драгоценный свиток, а другою приподнимая светильник, отец Хавьер уверенно шел по каменным переходам, не обращая внимания на шныряющих крыс и еще меньше – на почтительно вытягивающихся при его приближении стражников. Те, хотя и знали, кто он такой, в глубине души подозревали, что старик состоит-таки в каком-то родстве с родовитыми покойниками из дальних склепов или по крайней мере с привидениями.
Вот наконец и нужная дверь. Ничего в ней особенного, таких полно в коридоре. Низкая, сводчатая, обитая стальными полосами. Но перед ней стоят сразу два стражника. Они знают отца Хавьера. Старший поднял тяжелое кольцо и несколько раз ударил в железную скобу на двери.
Через несколько мгновений та отворилась.
Совершенно бесшумно.
Отец Хавьер шагнул внутрь.
Там его ждал роскошно разодетый, весь в брабантских кружевах, шелке и бязи, кажется даже напомаженный, господин. В первый момент могло показаться, что это один из ближайших приближенных его величества, не последней руки министр.
– Хуан, – сухо сказал монах, – мне нужно немедленно поговорить с королем.
Камердинера передернуло. Вполне понятно, что он ненавидел странного старика и никак не мог взять в голову, зачем его величество держит это пугало при себе и позволяет вести себя столь бесцеремонно. Вот и сейчас явился ни свет ни заря с этим дурацким светильником и с таким выражением лица, будто только что открыл, каким образом можно осчастливить Испанское королевство. Каждый такой визит ранил самоуверенного Хуана в самое сердце, но сегодня, кажется, есть возможность получить некоторую сатисфакцию.
– Увы, мой дорогой отец Хавьер.
– При чем здесь «увы»? Мне нужно немедленно видеть короля!
– Увы, его величество, по-видимому, не в состоянии вас принять. Сожалею.
– Что случилось?
– Его величество очень плох.