Парки и тропы
Если Вы могли подумать, что завязанный рот удерживал меня от полемики и дискуссий на парах в университете, то Вы ошиблись. Я и без того, наверное, был смешон, а скомканный, сжатый голос, пытавшийся нарушить всеобщее единодушие, уж тем более должен был казаться смешным.
Поездка в Волгоград, запланированная на ноябрь, была отложена и произошла позже. Первая же встреча, спустя долгое время разлуки, произошла аж в феврале, после моего выздоровления. На почти одни и те же даты нами были куплены путёвки на один и тот же горнолыжный курорт. Она приезжала раньше на день, а я уезжал на день позже. Я ехал в одиночестве, с незнакомыми людьми, в пути отбиваясь от странных попыток попутчицы поспать на мне. По приезде в отель оказалось, что это советский гигант с отсутствующим отоплением и деревянными оконными рамами.
Хотя встреча была запланирована, но с некоторой шутливостью должен признать, что, когда я увидел Дашу издали, я её не узнал, приняв за ребёнка в яркой куртке. Она была старше меня, но всё равно смотрелась дитём.
Курортная жизнь наша была крайне краткой и представляла из себя покатушки по горе с инструктором, где я в силу своих возможностей старался как можно сильнее опозориться, а также посещения третьесортных кафе (иных там не было). После кафе мы посетили ещё и каток, где я проявил себя так же, как и на лыжах. После романтического ужина с глинтвейном мы отправились в её номер и провели в обнимку всю ночь вплоть до рассвета, вместе с которым я был отпущен «домой». Эта ночь была крайне приятна, и мы прерывали нашу близость только с возгласом муэдзина, чтобы не нарушать традиционный склад того общества, в котором мы находились.
После отъезда Дарьи желание проводить время на курорте сошло на нет: подъемники с их очередями, лыжи, овладеть которыми за одну поездку я никак не мог, скорее меня напрягали. Дорога обратно прошла вполне нормально и не вынуждает меня запечатлеть её подробности.
Следующая наша встреча произошла только в августе, когда она приехала ко мне. Длительные пешие прогулки через весь центр города, лёгкие и замечательные для меня, превратились в немую пытку для Дашиных ног, стёртых и разбитых уже по прошествии первого дня. Одноэтажный купеческий центр и старое дореволюционное кладбище не смогло поразить душу уроженки пролетарского региона. Чего нельзя сказать об одном из морских курортов, в котором мы с ней очутились.
После продолжительного разлуки я нанёс ей два визита, первый из которых выпал на ноябрь. Пробиваясь сквозь порывы ветра, я изучал сталинский ампир и места боевой славы. Дома же меня ждал уют и объятия.
Памятна и моя поездка в феврале уже следующего года. Февраль в Волгограде мало отличается от ноября. Пронизывающий, безжалостный ветер, отсутствие листвы, грязь и чёрные одежды местных жителей являются неотъемлемой частью волгоградского пейзажа.
Позволю себе несколько отойти от темы и расписать свой образ города и впечатления от него. Признаюсь сразу, что в сколько-нибудь тёплый период я его не застал. Волгоград представляет собой гигантский промышленный центр. Первое, что поражает человека, въезжающего с юга, — это огромный и полусгнивший химический комбинат в Кировском районе. Деревянные дырявые градирни, возвышающиеся над сплошными кушерями, вкупе с ржавыми вагонами и разрушающимися корпусами завода придают пейзажу постапокалиптический вид. Камыши в Волгограде являются связующей тканью районов, в городе даже может сложиться ощущение, что все те станицы и деревни, входящие в состав города чуть ли не ежегодно, оказываются в этом статусе благодаря соединению воедино камышом.
Массив послевоенных домов и правда может удивить, если приехать в этот город из станицы. Высотки, которые вполне подошли бы по своему облику Москве, демонстрируют победу социалистического строя во всех областях — правда, победа эта износилась, и вполне можно было увидеть роскошное здание с обвалившимися балконами в самом центре города. При движении на север города, к Тракторозаводскому району, ощущение единого экономического и культурного пространства сохраняется. В то же время, отправившись на юг на общественном транспорте, можно стать очевидцем того, как школьник, выходя из автобуса посреди ничего, растворяется в камышах.
Лучшее же по своей атмосфере место — это не Тракторозаводской и не Сарепта, а парк и дом культуры «Химик». Высохшие растения обрамляют дом культуры в стиле советского модернизма. Во всём парке стоит один фонарь, да и то покосившийся. Из-за этого кажется, что это не парк, а какой-то промышленный объект, недоступный для обычных людей (но даже без ограничений к посещению возникает вопрос о популярности данного места у населения).
При всём этом, или даже благодаря этому, Волгоград мне понравился. Малолюдный, депрессивный, неотреставрированный город создает ощущение капсулы времени и при этом какой-то честности.
Одним из любимых воспоминаний является вид католической церкви Святого Николая. Неоготический храм, выполненный в нежно-розовом и мятном цветах, поразительным образом контрастирует с индустриальным ужасом на его фоне. Храм производит столь сильное впечатление именно благодаря этому удивительному контрасту разных эстетических форм. Причём я не говорю о том, что индустриальные монстры не могут быть привлекательными. Вполне могут, примером тому могут служить старые заводы в Москве и Санкт-Петербурге.
Всё время, что мы общались с Дашей, у нас не было ни одной ссоры. С одной стороны, это говорит о нашей способности договариваться и слушать друг друга, с другой — о возможном отсутствии вовлечённости в жизнь друг друга. Эти отношения стали диаметральной противоположностью предыдущих отношений с присущей им истеричностью.
В феврале, сидя перед моим отъездом на вокзале, Даша плакала у меня на плече, я же сообщил ей, что переживаю, что её чувства ко мне могли притупиться. Она посмотрела на меня и сказала, что «никогда меня не разлюбит».
В реальности почти сразу за этими, сказанными скорее всего вполне искренне словами последовало охлаждение отношений. Уже в апреле она «забыла» о дне моего рождения, и в целом общение всё более скатывалось к бесчувственному перечислению дел за день. В конце концов от неё последовало предложение о паузе в отношениях. И уже в августе, во время встречи на вокзале, где она оказалась проездом по пути с очередного форума домой, она сказала, что нам необходимо разойтись.
Зелёный как смысл жизни
Как и после прошлого расставания, на протяжении почти года я был в одиночестве, но подавленность моя усилилась в разы, хотя степень её варьировалась от некоторой настороженности до запоев, не мешавших работе.
Мы вместе с Дашей участвовали в конкурсе на волонтёрскую смену на острове Кижи. Я хотел туда поехать, только если бы поехала и Даша. Мне был интересен Русский Север, даже очень, но в тех условиях мне не хотелось получать то, чего ей хотелось больше, и я подумывал отказаться от участия, чтобы освободить место, которое могла бы занять она.
В тот же год происходили подтопления в горах моего региона, и я ездил от университета в поездку по ликвидации последствий схода селя. Благодаря указанию на этот опыт в анкете, видимо, я и получил приглашение в Кижи, куда всё же и поехал.
На этот раз я ехал один, мне были куплены авиабилеты до Москвы, а оттуда мы все вместе (кроме тех, кому было удобнее добираться через Санкт-Петербург) ехали в Петрозаводск. Организаторы предоставили нам номера в хорошей гостинице возле вокзала. Заселившись и пообедав, мы отправились гулять по городу. В ходе прогулки мы более или менее знакомились и начинали привыкать друг к другу, ведь нам предстояло почти неделю жить и работать на острове. И в этот раз большинство добровольцев были девушками, из мужчин было только четверо: двое студентов и двое мужчин средних лет.
Среди девушек выделялась одна, носившая длинные юбки, с красивыми русскими чертами лица и зелёными глазами, которые сыграли свою роль впоследствии. Говорила она мало и тихо, больше слушала. Мы прогулялись по набережной города, которая поразила нас своей красотой: гигантское озеро, больше похожее на море, и аккуратный городок на его берегу. Вернувшись в гостиницу, все разошлись по своим делам, а я вместе с мужчинами из нашего отряда решил сходить в краеведческий музей Петрозаводска.
Затем мы зашли в два храма, посетили кладбище и в целом осмотрели город обстоятельнее, чем остальные.
Во время дороги на остров на «Метеоре» я пытался быть рядом с этой загадочной девушкой с зелёными глазами. Она фотографировалась с подружкой в открытой части судна, где также стояли и другие люди, наслаждавшиеся свежим ветром и видами природы вокруг.
На острове я впервые в жизни почувствовал себя дома, будто я всегда здесь был или должен был здесь оказаться.
Жили мы в металлических бытовках, по условиям было неплохо, особенно с учётом того, что большую часть времени мы проводили на улице. Единственным местом на острове, где ловила мобильная связь, стала скамейка по дороге в душевую. Из-за отсутствия в душевой замка мы передали её женской части общины, сами предпочтя купание в холодном озере.
Когда мы представлялись на знакомстве с сотрудниками музея-заповедника Кижи, выяснилось, что все, за исключением одного парня с особенностями развития, имеют отношение к экологической или околоприродной деятельности.
Затем начались трудовые будни: мы разбирали каменные кладки, сортировали вторсырье, вывозили его с отдалённых островов, а также участвовали в культурных мероприятиях, любезно организованных для нас музеем.
Для выполнения многих работ мы должны были делиться на команды. Без всякого умысла я всегда оказывался в команде с Екатериной, восемнадцатилетней девушки из Сибири, с длинной светло-русой косой и в длинном платье. Скромная, красивая и необычная.
Наш первый содержательный разговор был посвящён связи музыки и богословия, в частности, мы обсуждали Баха и делились своим музыкальным опытом. Так я выяснил, что она увлекалась балетом. Меня привлекала её естественная красота, плавность движений, в которых чувствовалась балетная лёгкость и чёткость, скромность одежды и общения. Мы с ней собирались смотреть на то, как закат играет на куполах Преображенской церкви, но из-за недостатка времени и моего нежелания ставить под угрозу уже рассыпа́вшиеся отношения с Дарьей, я отказался от этого.
Уже в Петрозаводске, в последний день нашей поездки она не отходила от меня и смотрела на меня безостановочно. Сидя в кафе, мы обменивались мнениями о прочитанных книгах, и она порекомендовала мне книгу Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу», ставшую определённым манифестом её жизни. К этому произведению мы вернёмся в будущем.
Домой мы держали путь через Москву, куда ехали из Петрозаводска в фирменном двухэтажном составе. Мы попытались собраться всей компанией в одном купе, но это не могло не мешать соседям, а кроме того, я оказался слишком душным для общения с коллегами. Пытаясь найти уединение, мы с Катей пошли гулять по поезду. В одном из вагонов нам попался пьяный гражданин, находящийся в странном настроении, где-то между грустью и беззаботной радостью. Увидев у нас сумки-шопперы, он посоветовал скрыть наш алкоголь (которого у нас не было) от проводницы, спросив, не из Питера ли мы. Услышав мой ответ, он дико обрадовался и посчитал меня своим земляком, хотя наши регионы даже не граничат.
Сибиряки и дальневосточники летели через Домодедово, а я — через Шереметьево. Я решил их проводить по кольцевой линии до их станции метро и, попрощавшись со всеми, я увидел, как Катя стоит на перроне станции и машет мне платочком, подаренным на Кижах. Это было так трогательно и мило… Возвращение в Краснодар вернуло меня в ту эмоциональную яму, в которой я находился перед поездкой.
Екатерина писала мне сама каждый или почти каждый день, скидывала фотографии из Америки (куда она поехала учиться), искала то, что сможет заинтересовать меня. Я же находился в состоянии психологического спада: дома — из-за расставания с Дашей, на работе — из-за стресса, связанного со сложностью составления расписания. Все проблемы глушились алкоголем.
Спустя год, в октябре, Екатерина приезжала в мой город на научные мероприятия. Она поселилась в небольшом отеле возле единственного в городе монастыря. Я проводил ей экскурсию по городу, за день мы прошли 36 тысяч шагов. Это произошло после того, как она повредила ногу, поэтому её подвиг можно описать чужими словами, мною беспардонно заимствованными: «Апофеоз любви и воли — её кровавые мозоли»1.
Из всего увиденного в городе ей больше всего запомнилось старое дореволюционное кладбище. Тогда оно было почти полностью заросшим старыми деревьями и больше напоминало лес, заметны были только один-два ряда могил, ближайших к тропинке.
Когда мы с Катей были на одном из озёр, оставшихся после засыпки реки, она села на помост, свесив к озеру ноги, и какое-то время сидела так. Солнце было напротив и освещало своим уже холодным светом водную гладь и заросли камыша. Крайне романтичный момент, в который я боролся с желанием сесть рядом и поцеловать её. Как потом она вспоминала, ей было обидно, что я так не поступил.
Одним из главных впечатлений от той встречи с Катей для меня стала та пластика, с которой она обращалась к растениям: тянущаяся вперёд тонкая ручка с изящными пальцами, наклонённая вперёд прямая спина — ни грамма наигранности, но так красиво. Под конец прогулки я проводил её до гостиницы, мы сидели под её стенами, беседуя о всякой всячине. Мне было больно отпускать Катю, но в то же время я понимал, что мне она ничем не обязана.
В феврале Катя приехала снова, и это ознаменовало новый этап в наших отношениях. Я пригласил её пожить у меня, пока она будет в городе, на что она радостно согласилась. Каждый вечер мы смотрели фильмы и непринуждённо общались на разные темы, смеялись, пробовали играть на гитаре, и я слушал её акапельное пение. С каждым днём дистанция между нами сокращалась.
В какой-то момент, видимо опираясь на события в фильме, мы стали обсуждать нижнее бельё, и Екатерина поделилась, как сложно найти хлопковые трусы нужного цвета (Катя старалась поддерживать монохромный образ и носить одежду исключительно мятного цвета). Я же предложил ей такие подарить, на что она с радостью согласилась. Мы их вместе выбрали, и когда они пришли, она их мне продемонстрировала на себе, чем, с одной стороны, меня удивила, а с другой, безумно порадовала.
В один из дней её пребывания у меня мы сидели уже в обнимку и смотрели «Смешариков», когда она легла головой мне на колени, и я поцеловал её. После мы целовались много, но этот, первый, поцелуй был по-настоящему особенным. После этого она положила свои ноги на мои, и я гладил приятную, нежную девичью кожу.
Тогда на волне эмоций я написал ей письмо, исполненное любовного и патриотического пафоса. Наверное, сейчас я бы даже не смог его дочитать до конца, но тогда мне хотелось выразить всю важность момента.
Самым красивым днём моей жизни была наша спонтанная прогулка в тот Катин приезд. Выйдя из магазина, Катя захотела прогуляться в центр города, куда мы и направились. Уже было темно, и дорога была не очень интересной, но стоило только нам выйти на главную улицу города, как пошёл снег, большая редкость для наших широт. Я шёл, держа её за руку; крупные снежинки плотным потоком падали на город: на подсвеченную краснокирпичную арку, на памятник Великомученице Екатерине — снег кружился и играл в свете фонаря, сказка была наяву: холод улицы, покой, умиротворение и тёплая рука любимой девушки.
Расставание наше было слёзным и радостным: случилось то, чего оба мы ждали, и это было прекрасно, но опасения за наше будущее зародились уже тогда. Мы жили в разных частях страны, а кроме того, имели очень разные интересы и взгляды.
На следующий день после отъезда Кати, всё ещё находясь в потрясении, я отправился на мнимое собеседование. Под впечатлением от разрозненных руин индустриального гиганта на высоком берегу реки, где редко бывают люди, я написал небольшой рассказ, посвящённый Кате:
Трамвай, скрипя, выехал из-за поворота и остановился. Воздух наполнился запахом жжёной резины, но, несмотря на это, был приятен и удивительно чист для такого большого города. Снег на остановке уже примяли, но, заметая следы, с неба летели в большом множестве снежинки.
Глубокий вдох холодного воздуха отрезвляет мысли лучше всего. Хоть сон это и прогнало, уныние затмить не смогло. Дорога от остановки к подземному переходу. Подземный переход в один момент переставал быть обычным аналогом «зебры», он превращался в портал в другой мир.
Старая проходная, ничего в которой не изменилось спустя 50 лет с последнего ремонта. И вот, пройдя КПП, ты оказываешься в чарующем мире разрухи. Жизнь огромного завода, раскинувшего свои корпуса вдоль реки, теплилась лишь в одном, не самом большом корпусе. Бóльшая часть других корпусов была выкуплена или арендована разными сомнительными организациями. То, что они мелькают перед глазами каждый день из года в год, не делает их родными, они не могут такими стать.
Шаг за шагом я приближался к месту работы, далеко не самому худшему, но надоесть может всё в нашем бренном мире.
И тут из одного из старейших корпусов, построенных ещё при царе Горохе, выскочил пёс, симпатичный, совсем юный чёрный пёс. Ни капли агрессии, только любовь к жизни и надежда на лучшее в каждом из прохожих. «Странно, что я тебя не видел», — подумалось вдруг. Пёс не хотел отставать, он будто звал куда-то, молча подскакивая и бегая кругами. Я не выдержал и остановился. Пёс попытался играючи укусить за кисть руки. «Фу!» Пёс мгновенно остановился, сел и внимательно посмотрел на меня своими чёрными глазами. Посидев несколько секунд, он поднялся и радостно запрыгал, приглашая следовать за ним. «Ещё пять минут в запасе», — глянул я на часы. Пёс продолжал крутиться на месте. «Могу немного и пройтись», — решив так для себя, я пошёл за своим новым другом. Ему нравилась моя компания, а мне — его. С ним я на миг забыл то, что раздражало меня в обычной жизни. Обойдя «мой» завод, мы пошли вдоль других корпусов. Вот сзади по правую руку остался очередной памятник ВОВ. Как бы ни пытались, выделяя деньги на него, сохранить пропагандистский шик, это плохо работало на фоне заброшенных цехов. За памятником очередной цех, за ним ещё и ещё. Мы оказались рядом с самым большим корпусом. Он был неправильной формы, этажа в четыре жилых, но всего два заводских. Выбитые стёкла и заколоченные грубыми досками двери придавали ему некоторый шарм. Снег не планировал останавливаться. Хруст нетронутого снега под подошвой по-особенному аккомпанировал прогулке. Обойдя корпус, мы оказались на берегу. Под скатом высокого берега находилась водная гладь, сейчас затянутая льдом. «Вряд ли лёд настолько прочен», — мелькнуло в моей голове. Видимо, псу на это было наплевать, и он стремглав побежал по льду. Когда я спустился к реке, выяснилось, что полоски земли на уровне воды нет, и я сразу оказался на льду. Собака же, выбежав на центр реки, остановилась и смотрела на меня, пока я не спустился, встретившись на секунду с ней взглядом. Собака вдруг быстро побежала в белую мглу. Я попытался пойти в том же направлении, куда бежал пёс, но по берегу. Нога соскользнула с земельного ската и оказалась на льду. Снег к этому времени усилился, и пса не было видно, только лай был слышен. Лёд был крепок. Однако идти по нему было непривычно. Полускользя по льду, я шёл за псом, сам не зная зачем, пока внезапно в белой стене снегопада не увидел фигуру. Судя по очертаниям, это была женщина. «Эй, у вас всё хорошо?» — крикнул я, а про себя подумал: «А у меня всё ли хорошо?» На вопрос она не отвечала. Она стояла лицом ко мне, но лица не было видно. Я подошёл ближе. Тогда я смог разглядеть лицо девушки, с резкими чертами, однако весьма красивое: белая кожа, белые волосы. Глаза закрыты. «Сударыня, у вас вс…», — говоря это, я протянул руку к ней, однако договорить не успел. Лёд под ногами затрещал. От моего места по сторонам быстро пошли трещины. Я оглядывался по сторонам, не зная, что делать. Я обернулся — девушка уже стояла сильно дальше, однако снег стих. Её было прекрасно видно, и я молча взирал на неё, забыв про трескающийся лёд. Она медленно открыла глаза, они оказались небесно-голубыми. И в этот момент лёд подо мной разломился.
Через некоторое время я, всё ещё грезя о возможности сближения наших с Катей интересов, написал статью про экологическую проблематику у Августина. Статья вряд ли имеет научное значение, но это была попытка самому создать что-то для возлюбленной:
Экологические проблемы приобрели особою актуальность в последние десятилетия из-за общего ухудшения экологической ситуации на Земле. В этой связи вызывает интерес то, каким образом Святые Отцы определяли роль человека в тварном мире живой и неживой природы. В Римско-католической Церкви существует покровитель экологов и окружающей среды: им является Франциск из Ассизи, один из самых известных и популярных святых в католицизме. Франциск Ассизский воспринимал природу как неотъемлемую часть великого божественного творения, к которому относится и сам человек, а потому считал, что всё окружающее нас достойно уважения и внимания. Однако Франциск не является философом или богословом — вся его деятельность, вызывающая огромное уважение, имела практический характер. Именно богословская интерпретация подобного отношения к окружающей среде нуждается в разработке, что, на наш взгляд, может дать святой ещё неразделённой Церкви, заслуги которого признаются не только православными и католиками, но и протестантами.
Блаженный Августин является одним из самых плодовитых в творческом плане богословов. Что крайне важно, за количеством присутствует и высокое качество философского содержания его работ. Рассматривая важнейшие вопросы человеческого существования, святой неоднократно обращается и к взаимодействию человека с человеком и с окружающим его миром.
Для нашего анализа избран трактат «О природе блага против манихеев», т.к. именно в нём рассматриваются не только отдельные вопросы, связанные с природой души, нравственным богословием или экзегетикой, но и всё мироустройство в понимании Святого Отца.
Основой всего онтологического является Бог, всё происходит от него. Поскольку сущее творится из ничего, то оно изменчиво. Единственным неизменным является Бог сам по себе. Всё сущее в силу того, что оно существует, сотворено Богом, сотворённое Богом является благостным. Благо не способно создать ничего худого, а значит, и самая низменная или малая часть природы, сколь малой она бы ни была, является благостной. При этом, по Августину, Природа может быть как телесной, так и духовной. Вместе с тем существует иерархия, которую выводит святой:
— Неизменяемый дух — Бог;
— Изменяемый дух — тварная природа (facta natura);
— Тело — плоть2.
Дух и тело по своей сути благи, и, хотя в обывательском сознании легко помыслить определённые моменты как злые, например, смертность животного мира, это является искажением, поскольку исходящее от Бога быть негативным не может.
Зло есть испорченность природы, нарушение её целостности. Поэтому и существует страх смерти у человека — человек боится потерять целостность самого себя, поскольку именно в единстве души и тела заключается его подлинная природа3. Однако, замечает Августин, повреждённая природа не перестаёт быть благом. Насколько она природа, настолько и благо; чем больше испорченности, тем больше зла, однако всё зависит от изначального состояния, и повреждённое серебро лучше целого свинца4.
Определением качества природы является упорядоченность, гармоничность.
«Таким образом, эти три рассматриваемых блага: мера, вид и порядок — о других бесчисленных благах, сводящихся к этим трём, умолчу — являются как бы родовыми благами в вещах, сотворённых Богом, будь то в духовных или телесных. А Бог выше любой меры, вида и порядка, выше не пространственно, но неизречённой и исключительной силой. И от Него — любые мера, вид и порядок. Там, где эти три блага проявляются в большой степени, там и превосходные природы, где в малой степени — незначительные природы, а где их вообще нет, там нет никакой природы. Следовательно, всякая природа есть благо»5.