Фумопорт. Книга Первая
— Осторожнее надо было — сказал я, когда мы наконец выползли из бусика под проклятья и оскорбления пострадавшей бабуськи.
— А че? Если бы рюкзак твой упал, даже лучше б было, — заржал Ярик. — Потому что бабки в жизни не главное!
— Очень смешно.
— Да ну её в жопу, одной пердильной бабкой больше, одной меньше…
Ярик вдруг спохватился и прикусил язык, поняв что ляпнул что-то не то. Я не ответил. Просто забрал рюкзак и двинулся к выходу. Сычёвка встретила сыростью. Сыростью и тишиной. Не той тишиной, когда в городе выходной и все спят, а какой-то плотной, стоячей, как вода в болоте. Даже птиц не было слышно, хотя май — время, когда они, вроде бы, должны были петь на все голоса. Снова вспомнилось детство, когда я слышал веселый стрёкот ласточек, вивших гнезда под крышей местного детсада.
— Жуть, — сказал Ярик, поёживаясь. — Как будто в Чернобыль приехали.
— Это Сычёвка, — мрачно ответил я. — Всегда так.
— Да не, я помню. Но раньше хоть собаки лаяли.
Я обернулся. И увидел её мать, ожидающую приезда блудного сына. Полноватая женщина в потертой желтой ветровке, стояла у старой, облезлой стелы на входе в парк. Смотрела она на меня так, будто я пришёл на собственные похороны. Седеющие волосы развевались на ветру и лезли в лицо. Мы подошли. Она ничего не сказала, ни мне, ни Ярику. Просто взяла меня за руку, да так сильно, что побелели костяшки.
— Привет. Что там?
— Скорая приезжала, — сказала она, — Мама два дня лежала, ни звука, на третий начала бредить. А сегодня... сегодня подскочила как ошпаренная. Врачи приехали – она их выгнала в шею. Сказала чтобы шли куда подальше со своими капельницами, и в кухне заперлась. Пишет что-то. Там...
Мать ткнула пальцем в сторону. Мы стояли в чуть более урбанизированной части деревни, которую местные называли городом. Вниз по центральной улице же начиналась настоящая Сычевка – бедная, однообразная, неухоженная. Там, за домами прочих пенсионеров, доживающих свой век, угадывался дом бабушки.
— Тебя ждала, — добавила она тише. — Всё время твердила: "Дима приедет, я с ним поговорю". И ещё...
— Что?
— Говорила про какую-то дверь. Что она её не закрыла когда-то. Что теперь ты должен её закрыть. Или открыть — я не разобрала. Я, Дима, ничего не понимаю. Инсульт наверное...
Я переглянулся с Яриком. Тот стоял сзади, закинув рюкзак на одно плечо, и на его лице впервые за весь день не было дурацкой ухмылки.
— Может, я с тобой? — спросил он негромко.
— Нет. Иди домой. Я сам.
— Димас...
— Я сказал, иди.
Ярик хмыкнул, но спорить не стал. Он знал меня достаточно долго, чтобы понимать: когда я говорю "сам", это не обсуждается. Он хлопнул меня по плечу, кивнул матери и, насвистывая что-то фальшивое, зашагал в сторону старого района, где жила его семья, привыкшая к постоянным гуляниям своего чада. Мать смотрела ему вслед с плохо скрытой неприязнью. Она нервно перебирала изляпанный край своей ветровки, теребила застежку-молнию и будто пыталась унять дрожь.
— Напился опять… — сказала она скорее себе, чем мне.
— Ма, не сейчас.
— Он тебя только тянет вниз, Дима. Он...
— Ма, я же говорю, не сейчас. Пожалуйста. Где бабушка?
Мать вздохнула и пошла вперёд. Я – за ней. Дом стоял на отшибе, за несколько поворотов от выхода к реке. Старый, с потрескавшейся зеленой краской, с покосившимся крыльцом и гудроновой крышей, залатанной в нескольких местах. Забор, что интересно, был довольно новым, коричневых, из оцинкованного железа. Мой дядя и двоюродный брат ставили его что-то около года назад. Красиво конечно, спору нет, но могли бы уж и сам дом сайдингом обшить, а то подобный контраст только больше тоски нагоняет. Окна смотрели на меня тёмными, мутными стёклами, за которыми не угадывалось совершенно ничего.
— Ты заходи, а я не пойду, — сказала мать, остановившись у калитки. — Она... она меня прогнала. Сказала, чтобы я не совалась.
— Как прогнала?
— А как обычно прогоняют? Словами, сказала чтобы я ушла, и всё. Я и ушла. Как дура какая-то. — Мать нервно поправила платок. — Это, наверное, предсмертная агония, Дима. Слышал? У людей перед смертью бывает прилив сил. Она скоро...
Мать не договорила. Всхлипнула. Я обнял её за плечи. Нет ничего хуже, чем сочувствовать, но сейчас мы с матерью были в равных условиях. Я не чувствовал себя неловко, как всегда, когда нужно проявлять нежность, — и сказал:
— Я схожу, посмотрю. Может поговорю с ней. Ну все, ладно тебе, успокойся, мам, все хорошо будет!
Калитка скрипнула, щёлкнул магнитный замок, так контрастирующий с пожухлым древним домом и запущенным двором. Огород, который бабуля лелеяла и каждый год вытряхивала из него каждый сорняк, зарос травой, даже дорожка почти не угадывалась. Я пошёл по ней, и под ногами захлюпала грязь, уделывая светлые кроссовки. Я открыл дверь в сени. Пахло деревом, крупами, старыми макаронами и ещё чем-то горьковатым, терпким. Какими-то травами, не аптечными и не полевыми, а какими-то другими. Чужими. Я шагнул в кухню и замер.
Бабушка сидела за столом. Я, конечно, не хотел видеть её прикованной к постели и разбитой предполагаемым инсультом, но в таком состоянии бабулю было видеть странно. Не в постели. Не на кухонном топчане с влажным полотенцем на лбу. Она сидела за столом, ровно, прямо, как когда-то в моём детстве, когда я приходил к ней на каникулы и заставал её за расчетом, сколько стоит заплатить за газ, за воду или сколько нужно отдать соседке. Бабушка старательно выводила что-то на пожелтевшем от времени тетрадном листе. На ней был тёмный платок, завязанный узлом на затылке, и старый халат, но выглядела она... На удивление живой. На плите булькала кастрюля. Рядом с бабушкой стоял старый, потёртый термос.
— Заходи, Дима, — сказала она, не поднимая головы. — Не топчись на пороге, а то накличешь беду. И дверь закрой. Я опешил.
— Бабуля, я... — Знаю, кто ты. Дима. Демьяном я тебя назвала для пущего эффекта, чтобы доча подумала мол я совсем сдурела. Сейчас я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал. И ты выслушаешь, хочешь ты того или нет. Садись.
Она отложила ручку и повернулась ко мне. Глаза у неё были ясные, даже слишком. Никакой мути, никакой старческой слепоты. Смотрела она так, будто видела меня насквозь.
— Ты думаешь, я не в себе, — сказала она. — Ты думаешь, это предсмертный бред старухи, счет которой идет на часы. Я вижу это по твоему лицу. Потому что я всегда видела больше, чем вы все.
— Бабуль, давай я врача вызову? Тебе надо...
— Не надо мне врачей! — рявкнула она так, что я вздрогнул. Голос был жёстким, металлическим, не её. В нём слышалась какая-то первобытная, чужая сила. — Я сейчас только ради тебя не в кровати, а на своих двоих стою! Последние силы собрала, сдюжила, поднялась вот. Так что слушай и не перебивай, если хочешь жить.
— Чего? — выдавил я. — Бабуль, ты... ты часом не того? Может, скорую всё-таки?
Ну правда же, только этого не хватало! Моя любимая бабуля дала джазу и сейчас, чего доброго, меня прирежет и сунет в кастрюлю, где и так что-то бурлит. Бабушка встала. Медленно, опираясь на стол, но встала. Подошла ко мне. И провела рукой по воздуху, прямо перед моим лицом. Какой будет ваша реакция, если вы будете, скажем, идти по улице, а человек перед вами вдруг превратится в огромный летающий пончик? Вероятнее всего, вы решите что у вас галлюцинации. Вот и я решил, что меня глючит, когда увидел бабушкин фокус.
Рука, которой та провела по воздуху, задымилась. Вернее, не так: от нее повалил пар, густой, словно от кальяна. А следом и сама рука потеряла свои очертания, превратившись в вытянутое облако густого, прохладного пара. Матерь божья!
— Видал? — спросила она строго, словно требуя показать дневник, зная что там всё красно от двоек.
— Не понял...
— Это называется техникой. Техники есть разные, но каждый дар по-свлему индивидуален. Мой называется Фумопорт, или, попросту, Мгла. Это мой тебе дар. Наша с тобой кровь, кровь Вещих. И ты тоже им будешь. Это, конечно, эгоистично и я такое не люблю, но времена нынче сложные наступают. Нельзя, чтобы дар вместе со мной в Морось ушёл.
Я молчал. Язык прилип к нёбу, а по спине потек холодный, липкий пот как у лихорадочного больного. Облако вновь приняло очертания бабушкиной руки, но мой шок все никак не хотел проходить. Похоже скорая сейчас потребуется не бабуле, а мне. Может, это у меня инсульт? И сейчас я лежу в Смоленской квартире, не выдержав ухода Риты и пускаю слюни? Бабушка взяла термос и пододвинула его ко мне.
— А это… Эээ…
— Там чай. Не та магазинная бодяга, что ты пьёшь с утра. Другой. Он откроет тебе глаза. Но пить его будешь на берегу Вазузы, когда я скажу. А пока...
Бабушка полезла под холодильник. В данный момент я был готов к чему угодно, включая внезапный нижний брейк в исполнении старушки, но все оказалось прозаичнее. Катерина Михайловна выгребла кучу пыли, какие-то старые газеты, и наконец извлекла на свет божий старую, пыльную тряпку. Развернула. Внутри лежали какие-то припасы. Если честно, хотелось плюнуть на все с высокой колокольни и бежать. Бежать без оглядки ото всей этой бесовщины. Сочувствие и скорбь о бедной бабушке успели смениться сначала подозрением, затем шоком, а потом полнейшим ужасом. Плохо то, что закоротивший от страха организм выбрал реакцией на творящийся бред не бегство, а замирание. Вот я и стоял. А цирк Шапито продолжался:
— Это клинок. Железный, четырехгранный, такими встарину пользовались, сейчас получше куют, но этот на славу зачарован. Сама старая уже, сил никаких, не пользовалась им лет пятнадцать, но силы вроде не утратил. Смотри, без нужды не вынимай. Это твое оружие, а оружие не должно пугать, оно должно работать. А это зуб.
— Волчий что ли? — я ляпнул первое, что подвернулось на языке, и только потом понял, что наверное лучше сейчас молчать, и думать как отсюда улизнуть.
— Ты не болеешь часом, родимый? — Внимательно посмотрела на меня бабушка — Откуда я тебе тут волка возьму? Собачий, заговорённый. Слушай внимательно, не для захожих рассказываю. Его в водоем выкинешь когда ритуал будешь проводить.
Дожили. Шигин Дмитрий Михалыч, двадцать четыре года отроду, журналист, сатанист, проводит ритуалы на собачьих зубах, гадает на сигаретном дыму. Замечательное резюме, с таким новую работу искать и буду.
— И вот, монета ещё. Она тоже железная. Если помощника себе найдёшь – ей с ним расплатишься. Захожим цены от нее никакой, а вот нечисти, если толковая попадётся, будет по душе.
Я смотрел на эти вещи, потом на бабушку, потом снова на вещи. Запоминать все инструкции было непросто. Слова бабули улетучивались из памяти словно преснопамятный пар. Какая нечисть, какие захожие, какие ритуалы?
— Не бойся, Дима. Побояться ещё успеешь. Ничего не бойся, обо мне не печалься и не плачь, худо будет. Будешь сумасшедшей называть – с того света достану. А сейчас гостинцы – в зубы, руки в ноги и марш отсюда, остальное поймешь по ходу. Эх, не уехал бы ты в свой Смоленск к этой задрыге, Ритке, я бы чему научить и успела, а сейчас бесовство одно. Ты ещё тут?
Бабушка вдруг закашлялась. Крупно, страшно, задрожала всем телом словно больная туберкулёзом всем телом. И когда она поднесла ладонь к лицу, я заметил на губах тёмную, почти чёрную слюну. Она вытерлась рукавом, взглянула на меня и прошептала:
— Беги. Беги пожалуйста, Димочка, мать забирай и домой беги коли жизнь дорога! Я не стал спорить, хотя бы потому, что понятия не имел что происходит. Сказали проваливать – так и сделаю, парень понятливый. Я вылетел из дома, как ошпаренный, схватил мать за руку у калитки и поволок её через дорогу к нашему дому, где было светло, прохладно и пахло уютом. И где не было повернутой бабки, плюющейся кровью и крушащей реальность каким-то колдунством. Мать сопротивлялась, что-то кричала, но я не слышал. В ушах стучало: "Беги. Беги. Беги".
***
Мать ругалась, бранилась, даже вмазала пощёчину от злости, что я веду себя как псих. Впрочем, я и сам сейчас не вполне был уверен в отсутствии беды с башкой. Вдоволь прооравшись, родительница все таки сдалась, наконец унялась и, списав все на мою впечатлительность, снова села и заплакала. Странно кстати, не побежала снова к бабушке. Видимо, нелегко ей самой далось соседство с ведьмой. Ну а кто, если не ведьма? Варит какую-то бурду, что-то колдует, всякие артефакты дарит... Кстати о них: в попытках понять хоть что-то связное, я не спал всю ночь. Сидел на кухне, смотрел на корявый нож, больше похожий на здрровенный гвоздь, на жёлтый зуб, на монету с непонятным гербом. Читал записку, которую сунула мне бабушка перед уходом:
«Как тень от света, как день от века, захожее мне от себя солью земли. Не в яме буду, но дом на кольях увижу. Пусть ко мне повернётся, пусть глаз разомкнется, да дурное отпрянет. Читать у воды, бросить зуб в реку, нож не вынимать. Пить чай. Дёма, не бойся того, что увидишь. Не все мрачное – твой враг. Найди спешницу, сестру, она хоть и дрянь, но объяснит что да как делать. Даст бог вспомнишь ещё свою старуху.»
Я перечитал раз десять. И если бы за каждый раз, когда я перечитал записку и ни черта не понял, мне давали по рублю… Ну да, как раз чирик и набрал бы. Бред сивой кобылы. Чушь. Ересь какая-то. Гвоздь, зуб и волшебная копейка, вот он, мой грандиозный план на будущее. И первый пункт в этом плане – узнать, что это за спешница сестра такая.
Глава 3
Если бы страдание нас чему-то учило, все на свете были бы мудрецами. Но страдает каждый, кто-то больше, кто-то меньше, а ума набираются единицы. Или просто устают так, что и опыт и приобретенная житейская мудрость им становится до одного места. Так что ясно одно: боль — паршивый учитель. Она не даёт знаний, она просто забирает силы. И оставляет тебя с пустыми руками и кучей вопросов.
Меня разбудила мать. Глаза её были уже даже не заплаканные, а какие-то совсем пустые, как у человека, который уже больше не может ни плакать, ни страдать, ни сопротивляться. В такое моменты чаще всего наступает оцепенение, скорбь и отстранённость.
— Бабушка умерла — сказала мама бесцветным голосом. Точнее даже не бесцветным, а со звуком песка, растираемого по стеклу — Отмучалась. Врачи сказали инсульт с обширным кровоизлиянием в мозг… Что ж она от скорой отказалась, а? Почему?
Я не знал почему. Готового ответа у меня не было, да и я был не в том состоянии, чтобы приводить разумные доводы. Бабушка была частью моей жизни сколько я себя помню. Сильная, мудрая, любившая почитать нотации, но делая это без злобы. Бабуля была очень разносторонним человеком. А сейчас её нет.Тоска накатила девятиметровой черной волной. Что ж теперь делать то? Как так? Мать ушла в зал и стала звонить дяде Олегу, своему брату. Я вздохнул: сразу начала готовиться к похоронам.
Мать нельзя было упрекнуть в недостатке сочувствия, просто такой способ справляться с утратой был для неё самым привычным. Когда происходили сложные, но неприятные неурядицы, вроде случая когда я по дурости взял ее машину покататься, и на первом же повороте разворотил припаркованную Ладу, она чуть с ума не сошла. Кричала, разбиралась, ругалась. Когда умер дедушка, когда умер мой папа, когда умирал хоть кто-то из её близких, и поправить ничего было нельзя, мать наоборот уходила в себя. Начинала работать, организовывать похороны, поминки, хлопотать по вопросам наследства и пытаться быть сильной, отстранённой, холодной. Вот и сейчас она уже спрашивала дядю про какого-то Степана Петровича, который «хорошо делает памятники», и о том, что надо выбрать место рядом с ее почившим мужем.
Я зашёл на кухню и без энтузиазма поковырялся вилкой во вчерашних сырниках. Грусти не было. Скорби не было. Вообще ничего не было, кроме шока, потому что мозг ещё не успел обработать потерю. Не успел, и теперь выбросил белый флаг, наотрез отказавшись работать. За стеной слышался голос матери, спрашивающей кого бы позвать на похороны. Видимо на том конце трубки ей ответили что-то не то, на что она долго бубнила про «мама бы этого не хотела», «зачем её звать» и «ну и что что сестры?».
Сёстры. Услышав это слово я постепенно стал выходить из оцепенения. В бабушкиной записке говорилось, что надо найти какую-то сестру-спешницу. Её слова, предсмертный подарок и фокусы с дымящейся рукой всплыли в памяти как девятиметровая волна, погребающая под собой прибрежную деревеньку. Да, может бабуля и сбрендила… Нет, не так. Может бабуля сама не осознавала что говорит из-за инсульта, но я же сам видел эту магию, будь она неладна! Слышал морозный треск изменяемого пространства, чувствовал запах озона и понимал, что в воздухе висят клубы пара! Надо же узнать, что это за полеты в нижних слоях атмосферы? Это с учетом, что у меня самого не было инсульта…
Я встал из-за стола и пошел в зал. Мать уже закончила разговаривать, и сейчас просто сидела, глядя в пустоту прикрыв лицо рукой.
—Ма… Ты как?
—Не знаю… Глупый вопрос, Дим. Надо подумать что дальше делать…
—Не знаю, Ма…
Я сел рядом с ней на диван и стал смотреть на маятник часов, раскачивающийся из стороны в сторону. Часы уже давным давно не шли, а вот маятник каким-то образом ещё раскачивался. Странно то как…
—Мам, а кто такая спешница? Мать посмотрела на меня как-то странно. То ли испуганно, то ли встревоженно, то ли с негодованием – не поймешь.
—Спешница? —Ну да, бабуля про какую-то спешницу говорила…
—Ох… — Мать вздохнула и потерла глаза. — сестра её. Лида… Лидия вернее. Дай угадаю, снова ругала сестру и называла её дрянью?
—Нет… Ну, точнее да.
—Они в ссоре были. Она, Лидия и Агата, ещё одна сестра, ну ты ее помнишь, она тебе в девять лет трансформера подарила.
Я не стал острить, говоря что, игрушка, подаренная чёрт знамо когда, это не самое яркое воспоминание в моей жизни. Спросил о другом:
—А что за ссора была? И что значит спешница?
—Ой, я не помню. По мелочи поругались, лет десять не разговаривали. Если хочется – у Олега спроси, он и с Лидой больше общался, и в тему погружён лучше. А лучше не спрашивай, заклюёт.
Почему Олег должен был меня клевать я, в целом, понимал. Дядя был, скажем так, на приколе. На здоровенном таком мракобесном приколе. Ни одно семейное мероприятие или застолье не обходилось без его феноменальных историй с канала Рен-ТВ. Истории были всех мастей: там тебе и отсутствие татаро-монгольского ига, и стертые из истории годы средневековья, и подмена Петра первого. И даже библейские события происходили не на ближнем Востоке, а на берегах черного моря, неподалёку от Крыма. Откуда он брал эти идеи непонятно, но спорить с ним было ещё хуже, чем препираться с Яриком.
Дядя Олег искренне верил, что в нашей семье он был светочем знаний, маяком, разгоняющим тьму невежества, могучим разумом, что несет истину глупым и наивным родственникам. Глупые и наивные родственники же довольно быстро поняли суть его взглядов, и старались перевести тему на российский автопром, вкуснейшую селёдку под шубой или другую тему, минимально связанную с паранормальщиной. И у него мне кровь из носа надо было узнать в чем суть конфликта бабушки со своей сестрой, почему она спешница, и где её искать.
—Ма, что-то мне как-то скорбно. Душно. Пойду пройдусь.
Мать, вместо ответа кивнула и продолжила смотреть, созерцая узоры на обоях и думая, что же теперь делать. А я отправился к дяде. Жил тот в другой части деревни, в одном из немногих многоквартирных домов в два этажа. Раньше Сычевка действительно представляла из себя город, причем довольно перспективный. Здесь начинали строить дома, Вазуза, местная речка, была такой широкой, что по ней ходили баржи, работало то ли три, то ли четыре заводика, а на полях паслись коровы особой, местной породы. Но потом что-то не выгорело, заводы и комбинаты один за другим закрылись, речка из-за построенного водохранилища обмелела, а от породы Сычевских коров не осталось ничего. Так и превратился многообещающий городок в богом забытую глухомань, где немногочисленные пенсионеры доживали свой век, а местные мальчишки от нечего делать месили друг друга во дворах за косой взгляд. Собственно, это и было единственным из доступных им удовольствий.
Я добрался до дома дяди, поднялся на второй этаж и позвонил в звонок. Дверь мне открыл невысокий, толстый всклокоченный усач. Седые, как альпийский снег, волосы у дяди стояли дыбом, но возбуждения в его поведении не наблюдалось. Дядя тоже переживал смерть бабули, но в своем непонятном и хаотичном ритме.
— Димка, ты чего тут?
— Привет, дядь — я поручкался с Олегом. — Я зайду?
— У меня тут грязь такая… — сокрушаясь, он развел руками, показывая нехитрое убранство дома.
Да уж, порядок бы навести здесь не помешало. Какие-то коробки, книги, тряпки, старые тапки, провода, обертки и несколько ящиков стеклянных бутылок. Дядя, помимо фанатичной любви к эзотерике, имел и ещё одно хобби: гнать самогон, запах которого в доме тоже присутствовал.
— Да нестрашно. Я поговорить.
— Ну проходи, раз поговорить… Дядя отошел в сторону, впрочем его внушительный живот все ещё создавал некое препятствие, поэтому в двери я замялся.
— Выпьешь? — дядя указал на кухню, где на столе стояла пара бутылок с непонятным, желтым варевом. — Кальвадос, яблочный коньяк. Домашний, пару дней как выгнал.
Пить я не хотел. Настрой был не тот. Бухать с дядей было хорошо, когда на дворе зима, Олег растапливает старую, темную, проконопаченную баньку во дворе у бабушки, а после, когда вы погрелись, отмылись и напрыгались в сугроб, можно и опустошить стопку–другую. Сейчас же…
—Не, дядь. Не хочу. Не та ситуация, сам понимаешь…
—Понимаю… Эх Димка-Димка, вот же вырос, а! Никто не молодеет, где ж мои годы, когда ты мелкий совсем был…
Мы с Олегом поохали и поболтали на старые темы о главном ещё несколько минут, быстро проскочив тему мимолётности времени, упущенных возможностей и смерти бабушки. На этом месте я попытался перехватить инициативу, дабы диалог не зашёл куда-то в кулуары бесчисленных познаний дяди.
— Дя, слушай, а стоит наверное сестёр на поминки пригласить?
— Ты чего это вдруг о них?
— Услышал ваш разговор с мамой — даже не соврал я, аккуратно начиная уводить разговор в нужное русло — Все таки, родня…
— Родня то родня… — дядя сел на промятый старый диван, закинул руку за голову и провел по редеющим седым волосам, — только вряд ли мама бы хотела их видеть. Уж Лидию так точно.
—Они друг друга недолюбливали? Поссорились?
—Это они в детстве друг друга недолюбливали, типичные младшие любимчики и старшие, на которых не обращают внимания и которые за это грызут мелких… — Олег скривился, видимо вспомнив, что он и моя мама были как раз таким примером семейных взаимоотношений
—А потом?
—А потом пенсионерки разбушевались. Лида обвинила твою бабушку в краже каких-то занавесок. Та в свою очередь сказала, что забирать себе вещи сестёр с детства было фишкой Лиды и Агаты. Лида это растрепала и самой Агате. Та не стала особо разбираться и послала обеих сестёр в задницу.
— И они десять лет не общались из-за каких-то вонючих занавесок?
— Советское время — пожал плечами дядя — Тотальный дефицит, разница в воспитании и восприятии. Не могу сказать, плохо это, или хорошо, но факт есть фактом.
— А что такое спешница?
Олег усмехнулся, но как-то горько, вымученно:
— Спешница – от слова «спесь». Как гордыня, или обидчивость. Иронично, что именно мама эту самую спесь и проявила, обидевшись на дурацкое обвинение сестры. Но уточнять никто не стал, а прозвище осталось.
— Но напоследок-то стоит восстановить семейные отношения? Мне кажется это по людски, что ли? По совести?
—По совести! — дядя крякнул — Как же! Даже если твоя бабуля была не права, и мы пойдем вразрез её желаниям, то не факт что сама Лида согласится куда-то идти. Уж на что она раньше была брезгливая, сейчас вообще с катушек сорвалась. Даже со мной общаться не хочет. Старость не радость…
— Проблема всех блестящих умов нашего мира в том, что они считают выше своего достоинства опускаться до мелочей — выудил я из памяти непонятно где услышанную мысль.
— Слова не мальчика, но мужа, — ответил дядя, усаживаясь поудобнее и складывая руки на внушительном животе, — только вот проблема не в том что великие умы не могут найти общий язык с бабкой. А в том, что бабка сама не идет на контакт. Хочешь – сходи поболтай сам. На ловца и зверь бежит.
Мне даже не пришлось убеждать дядю в том, что мой поход к спешнице так уж необходим! Ещё минут десять – и я уже вышел из квартиры дяди с адресом Лидии. Жила та тоже на отшибе. Тьфу, ну что за привычка у моей семейки – селиться где-то у черта на рогах?!
—Только это, Дим, — остановил меня Олег в дверях, — мне кажется она в последнее время на алкоголь начала налегать. Подозрительная стала до ужаса, седина в голову…
—Бес в ребро, понимаю. Все нормально будет, не убьёт же она меня!