Правила для послушных девочек
- Не весь.
- Какую часть?
- Первые страницы.
- Сколько их там?
- Две.
- Из сорока шести.
Я чуть не сказала, что сорок шесть страниц устава в первый вечер читают только люди без воображения. Но удержалась. Кажется, на моем лице все равно что-то мелькнуло, потому что Григорий едва заметно улыбнулся.
- Четвертая ошибка могла бы быть за выражение лица. Но вы новенькая, и я сегодня щедр.
На скамье кто-то снова хмыкнул. Я возненавидела всех сидящих там сразу.
- Благодарю, господин наставник, - сказала я сухо.
- Не за что. Продолжайте стоять.
Тринадцать минут оказались длиннее некоторых недель. Ноги налились тяжестью. Между лопатками поселилась тупая боль. Я стала считать вдохи, потом доски в полу, потом удары сердца. На девятой минуте, если считать от начала, мне захотелось плакать. Не от боли. От унижения, от бессилия, от злости на себя. Я вдруг ясно увидела, как смешно выгляжу: вчера еще рассуждала о свободе ума, сегодня стою у стены из-за одной минуты и стараюсь не пошевелить пальцем.
Но была в этом и польза, хотя я тогда не хотела бы признать ее даже под присягой. Когда тело занято простым трудом терпения, мысль перестает бегать кругами. Она садится напротив и говорит: ну что, Вера, кто виноват? Не вообще, не в истории человечества, не в жестокости учреждений, а здесь, в этой минуте? И ответ уже не спрячешь за красивую фразу.
Когда Григорий сказал "достаточно", я сначала не поверила. Потом опустила руки. Они казались чужими. Он указал на стол. Там лежал раскрытый устав и чистый лист.
- Перепишете раздел о сроках явки. Один раз. Разборчиво. Ошибка в слове - переписываете страницу заново.
Я села. Пальцы дрожали, и первая буква вышла уродливой. Я зачеркнула ее.
- Не зачеркивать. Новый лист.
Я посмотрела на него.
- Это же одна буква.
- Уже пятая ошибка.
Мне захотелось рассмеяться. Или бросить перо. Или сказать ему что-нибудь такое, чтобы меня выгнали к тетке немедленно, и пусть она радуется своей победе. Но вместо этого я взяла новый лист.
Писать после стояния было труднее, чем я думала. Спина все еще ныла, рука не слушалась. Текст устава был сух, как сухарь недельной давности: "Лицо, получившее направление, обязано явиться в назначенное место в пределах указанного срока. По завершении взыскания лицо получает отметку..." Я переписывала и ненавидела каждое "лицо". В институте нас редко называли людьми. В бумагах мы были лицами, единицами, воспитанницами, нарушителями, явившимися и не явившимися.
На середине страницы я ошиблась в слове "завершении". Написала лишнюю букву. Сердце ухнуло. Я замерла.
- Новый лист, - сказал Григорий.
- Вы даже отсюда видите?
- Шестая.
Я закрыла глаза. Это было глупо, потому что за закрытые глаза тоже могла найтись статья. Но он промолчал.
- Почему вы считаете каждую мелочь? - спросила я уже тише.
- Потому что из мелочей вы строите себе лазейку.
- Я не строю лазейку. Я устала.
- Это честный ответ. Но усталость не делает букву правильной.
- Вы всегда такой?
- Седьмая ошибка. Личный вопрос без разрешения.
Я открыла глаза и вдруг увидела, что он не злится. Ни капли. Он не наслаждается моей растерянностью, не старается добить. Он делает свое дело с той же точностью, с какой Николай Павлович ставил крестик. Разница была в том, что Николая Павловича я как человек не интересовала. Григория, кажется, интересовала. И это было неудобнее.
Я начала заново. На этот раз писала медленно, почти рисовала буквы. За окном темнело. В зале становилось меньше людей. Девушка у Сергея ушла с красными глазами, но спокойным лицом. Парень у Петра наконец опустил книгу и долго растирал плечи. На скамье сменились ожидающие. А я писала раздел о сроках явки и думала о том, что одна минута может разрастись до целого вечера, если прийти к ней с высоко поднятой головой.
Когда страница была готова, Григорий взял ее и прочитал. Медленно. Я смотрела на его пальцы. На полях моей страницы не было клякс. Это почему-то стало важным.
- Годится.
Одно слово. Я почувствовала облегчение, будто сдала экзамен.
- Теперь скажите, за что вы получили взыскание.
- За опоздание на занятие.
- Полнее.
Я сглотнула.
- За то, что не рассчитала время после разговора с преподавателем, не попросила отпустить меня раньше и пришла на занятие после звонка.
- Хорошо. Что сделаете иначе?
- Буду смотреть расписание заранее. И предупреждать преподавателя, если следующее занятие далеко.
- Еще.
Я подумала.
- Прочту устав.
- Весь?
- Весь, господин наставник.
- Когда?
Вот ведь человек.
- Сегодня до отбоя.
- Нет. Сегодня вы прочтете разделы о сроках, форме и порядке обращения. Весь устав до воскресенья. В понедельник я могу спросить вас по любой статье.
- Можете?
- Могу.
Я почти сказала: "А если не спросите?" Но вовремя остановилась. Он заметил и улыбнулся открытее.
- Иногда вы успеваете подумать до ошибки. Это хороший знак.
Я не хотела, чтобы эта похвала согрела меня. Она согрела.
Он подписал отметку и передал лист.
- Отдадите Николаю Павловичу завтра до первого занятия.
- У меня завтра нет у него занятия.
- Значит, найдете его до первого занятия.
Я вспомнила мелкую строку внизу направления. Передать преподавателю не позднее следующего учебного дня. Не на следующем занятии. Не когда удобно. До конца следующего учебного дня. Если бы я не спросила, то получила бы второе направление. Или, вернее, если бы он не сказал, потому что спросила я не совсем по уму.
- Благодарю, господин наставник.
Он посмотрел внимательно.
- За что?
Вопрос был простой, но ответить на него оказалось труднее, чем переписать устав без ошибки. За то, что не стал хуже? За то, что заметил мою причину, но не позволил спрятаться за нее? За то, что предупредил о Николае Павловиче? Я не знала, как сказать это и не выглядеть смешной.
- За разъяснение.
- Принимается. Идите.
У выхода старший воспитанник поставил печать на отметке. Печать стукнула по бумаге коротко и окончательно. Я вышла в коридор. Нина ждала у окна, хотя прошло больше часа.
- Ну? - спросила она.
- Стояла. Писала. Ошибалась.
- Плакала?
- Нет.
Это была почти правда. Слезы стояли где-то близко, но не вышли.
Нина кивнула, будто это имело значение.
- Кто?
- Григорий.
Она присвистнула тихо.
- И ты целая.
- Разочарована?
- Обрадована. Просто не показываю.
Мы пошли к жилому корпусу. Ноги у меня болели, рука пахла чернилами, в кармане лежала отметка, а в голове крутилась одна фраза: усталость не делает букву правильной. Я злилась на нее. Значит, она уже начала работать.
В комнате Дуняша заставила меня показать отметку. Прочла, хмыкнула.
- Семь ошибок в зале?
- Он считал все.
- Григорий считает не все. Только полезное.
- Это должно меня утешить?
- Нет. Это должно тебя насторожить.
Нина засмеялась. Я тоже хотела засмеяться, но вместо этого села за стол и открыла устав. Раздел о сроках, форме и порядке обращения. Страницы были тонкие, шершавые. Буквы тесные. Я читала медленно. Некоторые статьи казались смешными, некоторые - злыми, некоторые - разумными, что раздражало сильнее всего.
Перед отбоем я нашла строку о передаче отметки преподавателю. Григорий сказал правду. Там было написано: "не позднее начала первого учебного часа следующего дня". Я представила, как утром прихожу после завтрака, ищу Николая Павловича, отдаю лист и избегаю второго направления. Простое действие. Никакой драмы. Надо всего лишь сделать его вовремя.
Вот в этом и была неприятность. Строгий дом не всегда требует подвига. Чаще он требует мелочи, сделанной без шума. Прийти на минуту раньше. Прочитать строку до конца. Ответить только на вопрос. Не показывать лицом каждую мысль. Не превращать усталость в право на ошибку.
Я легла, когда Дуняша погасила лампу. В комнате стало темно, только у окна лежала бледная полоса снега. Подушка пахла крахмалом. Тело болело после стояния, но сон пришел быстро. Перед самым сном я подумала о Григории и рассердилась на себя за то, что думаю. Он был всего лишь наставником Совета порядка. Человеком, который превратил одну минуту в целый урок.
Но, как выяснилось позднее, некоторые уроки начинаются именно так: не с большой беды, не с громкого решения, а с маленького опоздания, которое никто не захотел считать пустяком.
Наутро я проснулась от звонка и сразу села. В комнате было холодно. Нина, еще сонная, посмотрела на меня из-под одеяла.
- Куда так быстро?
- К Николаю Павловичу.
Она улыбнулась.
- Значит, Б-17 не зря топят.
Я хотела ответить колкостью, но времени не было. Я умылась ледяной водой, оделась, проверила карман с отметкой и вышла до завтрака. Коридоры еще не наполнились шумом. У дверей преподавательской пахло кофе, мелом и табаком. Николай Павлович появился ровно в семь двадцать пять, будто его вынули из часов.
- Что вам, Селиванова?
Я протянула бумагу.
- Отметка о прохождении взыскания, Николай Павлович.
Он взял лист, посмотрел на печать, убрал в папку.
- Впредь не опаздывайте.
- Да, Николай Павлович.
И все. Ни торжества, ни позора, ни длинной речи. Я вышла и вдруг почувствовала странную легкость. Не радость. До радости было далеко. Скорее удивление: оказывается, если сделать неприятное сразу, оно занимает меньше места.
В столовой Нина оставила мне кусок хлеба. Дуняша подвинула солонку. Маленькие милости строгого дома редко выглядят ласково, но они есть. Я съела кашу, даже не поморщилась, и впервые за все время заметила, что за дальним столом кто-то тихо смеется над неудачно сложенной салфеткой, что за окном дворник кормит воробьев крошками, что на стене часы отстают на две минуты, хотя все делают вид, будто они точны.
После завтрака начался обычный день. Но он уже не был совсем обычным. Я знала дорогу в Б-17. Знала, как выглядит темная линия на полу. Знала, что могу простоять тринадцать минут, хотя сначала кажется, что не могу. Знала, что Григорий видит опущенные глаза даже от стола. Знала, что устав скучен, но иногда спасает от лишнего унижения.
К полудню я решила, что больше никогда не получу направления. Решение было красивым и наивным. Такие решения молодые люди принимают легко: никогда не опаздывать, никогда не лгать, никогда не влюбляться не вовремя, никогда не зависеть от чужого голоса. Жизнь слушает и, наверное, улыбается.
Второе направление я получила через четыре дня. Но это уже другая история, и началась она не с опоздания, а с того, что я решила защитить человека, который вовсе не просил моей защиты.
Вторая запись в красной тетради
Я проснулась раньше колокола и сперва решила, что случилось несчастье. В нашем корпусе тишина никогда не держалась сама по себе. Кто-нибудь обязательно шуршал одеялом, кашлял, ругался шепотом, искал чулок под кроватью или, как Лида, с таким старанием точил карандаш, будто собирался не лекцию писать, а оборонять крепость. А тут тишина лежала на комнате тяжелой крышкой.
Я открыла глаза и несколько секунд смотрела на белый потолок, где от сырости расползлось пятно, похожее на карту неизвестной губернии. Вчера я дала себе слово не думать о Совете до утра. Слово я сдержала плохо. Я не думала о нем только тогда, когда уснула от усталости, а до этого гоняла в голове каждую минуту вчерашнего вечера. Скамья у стены. Чужие лица. Запах лака от гимнастических снарядов. Бланк с моей фамилией. Голос Варвары Павловны, когда она сказала, что незнание правил не освобождает от последствий.
В прежнем пансионе за опоздание заставляли переписывать страницу из Катехизиса. Это считалось строгостью. Девицы стонали, будто их отправляли на каторгу. Я тоже стонала, хотя страницу переписывала быстро и потом еще успевала дочитать роман, спрятанный в учебнике географии. В институте Святой Евгении за минуту опоздания можно было получить запись в красную тетрадь. А красная тетрадь вела прямо туда, куда вчера вела меня бумажка.
Я лежала и прислушивалась. Колокол еще не звонил. Значит, я не опоздала. Значит, никто не мог сказать, что я нарочно проспала после первой выволочки. Значит, день можно было начать заново.
Глупая мысль. В таких заведениях ничего не начинается заново. Вчерашний день сидит у тебя на плечах, пока не решит сам слезть.
- Ты не спишь? - прошептала Лида с соседней кровати.
Я повернула голову. Лида лежала на боку и смотрела на меня так внимательно, словно всю ночь не смыкала глаз.
- Нет.
- Я тоже.
- Это заметно.
Она села, завернулась в одеяло и подтянула колени к груди.
- Ты вчера вернулась бледная. Я думала, тебя сейчас вырвет прямо у двери.
- Спасибо за нежность.
- Я не насмехаюсь.
Она сказала это так серьезно, что мне стало неловко. Лида умела быть злой. Умела быть веселой. Умела за пять минут разнести в клочки любую чужую самоуверенность. Но сейчас она смотрела без злости. От этого было хуже.
- Я просто устала.
- От усталости не держатся за спинку кровати, как за край обрыва.
Я хотела ответить резко, но вспомнила, как она вчера молча отдала мне свою кружку с водой. Не спросила ничего. Не полезла с расспросами. Просто сунула кружку в руки и отвернулась, будто вода сама по себе решила перейти на мою сторону комнаты.
- Меня заставили стоять, - сказала я. - Долго. В неудобной позе. И слушать, что я сама виновата.
- А ты была виновата?
Вопрос был неприятный. Я ждала сочувствия, а получила ножик, не очень острый, но направленный прямо туда, где кожа тонкая.
- Я опоздала на две минуты, потому что не нашла нужную лестницу.
- Значит, виновата лестница?
- Лида.
- Я спрашиваю серьезно. Вина тут не в том, что ты сделала что-то страшное. Вина в том, что ты думала, будто здесь можно быть как дома. Нельзя. Здесь все устроено так, чтобы человек сначала ошибся, потом испугался, потом сам начал следить за собой лучше любой надзирательницы.
- Ты говоришь так, будто одобряешь это.
- Я говорю так, будто живу здесь четвертый год.
Она встала и начала одеваться. Двигалась быстро, но без суеты. Все у нее было на своем месте: чулки сложены ровно, гребень в футляре, воротничок под прессом из двух книг. Я смотрела на нее и понимала, что за этой аккуратностью стоит не врожденная любовь к порядку. Стоит страх. Не панический, как вчера у меня, а старый, выученный, уже почти спокойный.
Колокол ударил в коридоре. Сразу, будто кто-то дернул веревку не только у колокола, но и у всего корпуса, комнаты ожили. Двери хлопнули. Половицы застонали. Девицы заговорили шепотом и тут же получили окрик дежурной. Вода в умывальнике была ледяная. Я плеснула ею в лицо и окончательно проснулась.
На завтрак я пришла вовремя. Даже раньше. Села рядом с Лидой, хотя вчера собиралась держаться от нее подальше, потому что она слишком много знает и слишком мало утешает. Но в первый настоящий день в новом месте человеку нужен кто-нибудь, кто хотя бы понимает, в какую сторону открывается дверь.
Столовая была длинная, светлая и неприятно чистая. Не чистая, как бывает в хорошем доме, где пахнет хлебом, мылом и теплой печью. Тут пахло кипяченой водой, мокрым деревом и строгостью. На стене висело расписание, под ним список дежурств, рядом выдержки из правил. Я уже начинала ненавидеть это слово: правила. Оно торчало везде, как заноза.
Мы ели молча. Каша была такой густой, что ложка в ней стояла бы без помощи руки. Я проглотила несколько ложек, не чувствуя вкуса. В конце стола две старшие воспитанницы тихо спорили. Одна говорила, что на этой неделе Совет будет особенно строгим, потому что инспекторша собирается проверять журналы. Другая отвечала, что Совет всегда строгий, просто иногда ему хочется казаться справедливым.
- Кто такая Варвара Павловна? - спросила я у Лиды, когда дежурная отвернулась.
Лида даже не посмотрела на меня.
- Смотрительница дисциплинарного зала.
- Я поняла.
- Тогда зачем спрашиваешь?
- Кто она до этого была?
Лида помолчала. Я уже решила, что она не ответит.
- Выпускница института. Потом помощница классной дамы. Потом ее оставили при Совете. Говорят, когда она училась, ее саму чаще других водили в зал.
- За что?
- За упрямство. За дерзость. За то, что читала запрещенные книги. За то, что однажды отказалась просить прощения у преподавателя, который ее оболгал.
Я невольно повернулась к ней.
- И теперь она делает то же самое с другими?
- Не то же самое. Хуже. Люди редко становятся мягче от того, что их когда-то ломали. Чаще они начинают верить, что именно это их и спасло.
Вчера Варвара Павловна не показалась мне жестокой. Это было самым неприятным. Злой человек понятен. От него ждешь удара и ненавидишь его без труда. Варвара Павловна говорила ровно. Она не повышала голос, не наслаждалась моим страхом, не улыбалась, когда я дрожала. В ее спокойствии было что-то куда более твердое, чем злость. Она как будто не наказывала меня, а исполняла закон природы. Камень падает вниз. Вода течет по склону. Новенькая опоздала и должна пройти через Совет.
После завтрака нас построили в коридоре. Дежурная прошла вдоль ряда, проверила воротнички, ногти, косы, тетради. У одной девицы нашла на манжете чернильное пятно. У другой ленту неуставного оттенка. Обе получили отметки. Не красную тетрадь, нет. Пока только замечания. Но лица у них стали такими, будто им уже объявили приговор.
Я поправила воротничок так резко, что булавка уколола шею.
- Не вертись, - шепнула Лида.
- Я не верчусь.
- Уже споришь. Перестань.
Я перестала. Не потому, что признала ее правоту, а потому, что рядом проходила дежурная с глазами человека, способного заметить даже мысль, если она торчит из головы не по уставу.
Первым уроком была словесность. Преподавательница, Анна Матвеевна, была совсем не похожа на тех женщин, которые держали институт в кулаке. Маленькая, сухая, с руками, испачканными мелом, она говорила быстро и будто слегка задыхалась от нетерпения. Казалось, ей жаль времени, которое уходит на то, чтобы ученицы садились, доставали книги, открывали тетради. Она хотела сразу к Пушкину, к письмам, к живой мысли, а мы мешали ей своими пуговицами и скрипом парт.
- Госпожица Чернова, - сказала она, едва проверив журнал. - Вы новенькая. Читали ли вы Белинского?
- Отрывки, сударыня.
- Какие именно?
Я назвала два письма и одну статью, которую читала тайком у двоюродного брата. Анна Матвеевна подняла брови.
- Тайком читали?
Класс оживился. Я почувствовала, как все головы повернулись ко мне. Вчера я бы солгала. Сегодня почему-то не захотела.
- Да, сударыня.
- Почему тайком?
- Отец считает, что девушке достаточно французской грамматики, Закона Божия и умения не говорить лишнего за столом.
По классу прошел тихий смешок. Анна Матвеевна не улыбнулась, но в глазах у нее мелькнуло что-то теплое.
- Ваш отец не одинок в своих заблуждениях. Садитесь. После урока подойдете ко мне.
Сердце у меня упало. После урока. Эти два слова за сутки успели стать преддверием беды.
Весь урок я слушала плохо. Анна Матвеевна говорила о том, что в литературе человек часто узнает себя раньше, чем решается признаться себе в жизни. Хорошая мысль. В другое утро я бы ухватилась за нее, как голодная за хлеб. Но сейчас я думала только о том, зачем ей понадобилось видеть меня после урока. Может, она решит, что я дерзила про отца. Может, запишет в журнал. Может, отправит к начальнице. Здесь любое слово могло обрасти последствиями, как мокрая ветка инеем.
Когда прозвенел звонок, девицы поднялись. Я осталась у парты. Лида, проходя мимо, чуть задела меня локтем.
- Не оправдывайся, если не обвиняют, - прошептала она.
Я подошла к столу. Анна Матвеевна складывала книги в потертый портфель.
- Вы хорошо читаете по-французски? - спросила она.
- Довольно хорошо.
- По-немецки?
- Хуже.
- Стихи пишете?
Я покраснела. Это было хуже любого обвинения.
- Нет, сударыня.
- Значит, пишете.
- Иногда.
- Плохо?
- Наверное.
- Это обычно. Хорошо начинают только люди без стыда, а они потом редко учатся. Принесете мне что-нибудь завтра.
Я смотрела на нее, не понимая, где подвох.
- Это приказ?
Анна Матвеевна наконец улыбнулась.
- Нет. Просьба. Вы еще различаете просьбы и приказы, госпожица Чернова?
Я хотела сказать, что вчера различала лучше, но вовремя прикусила язык.
- Различаю, сударыня.
- Вот и берегите это умение. Здесь оно быстро портится.
Она взяла портфель и вышла из класса, оставив меня одну возле доски. Я стояла и чувствовала странное облегчение. Меня не наказали. Не отправили. Не записали. Просто попросили принести стихи. Просьба оказалась такой непривычной, что я не сразу поняла, как на нее отвечать.
На перемене Лида ждала меня у окна.
- Ну?
- Стихи велела принести.
- Велела или попросила?
- Попросила.
- Тогда не говори велела. Это разные вещи.
- Ты сегодня как словарь.
- А ты сегодня как человек, который вчера получил по голове мешком правил и теперь путает все слова.
Я рассмеялась. Впервые за утро. Лида тоже улыбнулась, но тут же спрятала улыбку, потому что по коридору шла Варвара Павловна.
Я увидела ее издалека и сразу выпрямилась. Тело само вспомнило вчерашний зал. Ноги стали ровнее, руки прижались к тетрадям, подбородок поднялся. Варвара Павловна шла медленно, неся под мышкой ту самую красную тетрадь. На ней было темно-синее платье без украшений, волосы убраны гладко, лицо спокойное. Она не смотрела по сторонам, но все расступались заранее.
Когда она поравнялась с нами, я опустила глаза. Не из уважения. От страха.
- Госпожица Чернова, - сказала она.
Я подняла голову.
- Да, сударыня.
- После последнего урока зайдете в канцелярию Совета.
Лида рядом перестала дышать. Я тоже.
- За что, сударыня?
Вопрос сорвался сам. Варвара Павловна посмотрела на меня без раздражения.
- За документом, подтверждающим исполнение вчерашнего взыскания. Вы должны передать его классной даме до вечерней поверки.
- Да, сударыня.
- И прочтите, наконец, правила о сроках передачи документов. Второй раз незнание уже не будет выглядеть незнанием.
Она пошла дальше. Я стояла у окна и чувствовала, как холодеют пальцы.
- Дыши, - сказала Лида.
- Я дышу.
- Нет. Ты изображаешь статую святой мученицы перед тем, как ее бросят львам. Дыши нормально.
Я вдохнула. Потом еще раз.
- Почему они сразу не дали документ вчера?
- Дают не всем. Иногда надо зайти самой. Проверяют, помнишь ли ты не только наказание, но и то, что идет после него.
- Прекрасно. Тут даже после конца есть продолжение.
- Конечно. Иначе какая польза от конца?
Вторым уроком была арифметика. Я всегда относилась к цифрам с подозрением. Они были слишком уверены в себе. В словах можно спрятаться, можно повернуть фразу, можно выбрать тон. Цифра стоит и смотрит на тебя, как надзирательница. Неправильно, значит неправильно. Никакого милосердия.
Преподаватель, Иван Карлович, был толстый, розовый, с мягкими руками. По виду он мог бы торговать пирожными или держать аптеку. Но уже через десять минут стало ясно, что он обожает ловушки. Он давал задачу простую, почти детскую, а в конце оказывалось, что половина класса забыла перевести сажени в аршины или приняла месячный процент за годовой.
Я ошиблась на третьей задаче. Не грубо, но заметно. Иван Карлович подошел к моей парте, посмотрел в тетрадь и постучал карандашом по неверной строке.
- У нас не салон, госпожица Чернова. Здесь нельзя заменять счет темпераментом.
Класс засмеялся. Я почувствовала, как лицо заливает жаром.
- Исправьте.
Я исправила. Рука дрожала. От этого цифры стали еще уродливее.
После урока он не позвал меня. И это уже казалось подарком.
К середине дня я поняла, что институт устроен как часы, но часы эти идут не для времени. Они идут для страха. Подъем, умывание, молитва, завтрак, уроки, перемены, построения, обед, рукоделие, чтение, прогулка, вечерние занятия, поверка, сон. Все расписано. В такой сетке не остается места для случайности. А если случайность все-таки пролезает, ее объявляют проступком и вносят в тетрадь.
После обеда нас повели на прогулку. Сад был большой, старый, с липами, которые, наверное, видели еще тех воспитанниц, что потом стали бабушками и пугали внучек рассказами о своем образовании. Дорожки посыпаны песком. В конце сада стояла беседка, но подходить к ней без разрешения запрещалось. Запрещалось также разговаривать громко, отделяться от пары, поднимать с земли предметы, передавать записки, смеяться без причины.