Корректор

Глава 5. Корректор откорректирован

Я открываю глаза, и опять меня настигает головная боль. Настолько сильная, что я стискиваю зубы и, морщась, зажмуриваюсь. Пытаясь принять сидячее положение, ударяюсь головой о полимерное стекло капсулы.

В голове пусто… Абсолютно. Только боль. Мысли будто боятся заходить в эту раскалённую черепную коробку, чтобы не сгореть так же, как я сейчас.

Не вставая, обхватываю голову руками. Чёрт, как болит! Не выдерживая, начинаю завывать. Больно, больно, как же больно… Чувствую руками, что голова аномально горячая.

Нащупываю кнопку экстренного открытия капсулы, давлю на неё.

— Двенадцатый, — подвывая, шепчу я. — Ещё тише… Двенадцатый.

С трудом вылезаю из капсулы. Закинув левую ногу и сделав рывок к выходу, я теряю равновесие — тело перевешивает, и я падаю на доски возле капсулы, вдыхая густой запах потревоженной пыли.

Лежу на спине на неровных досках. В спину и ноги помимо их шероховатости впивается ещё что-то, но это просто неприятно, боль в голове — вот что по-настоящему рвёт меня на куски.

Поднимаюсь на колени, упираюсь лбом в прохладный корпус системного короба Януса. Сквозь боль проходит лёгкая волна эйфории — холод. Да, мне нужен холод.

Вспоминаю, что там, в доме Антона, было ведро с холодной водой. Нужно срочно туда. Опираясь на короб, встаю на ноги. Голова по-прежнему сильно болит, но я хотя бы могу мыслить.

Не сочтя нужным ещё раз обращаться к дрону, борясь с головной болью и теперь уже с головокружением, заглядываю внутрь системного короба. Дрон теперь больше напоминает голову панка: верхняя часть ровной линией, как ирокез, утыкана кучей проводов, а его боковые манипуляторы уткнулись в силовые каналы питания капсулы.

Я поднёс руку, чтобы дотронуться до дрона, и её обдало жаром, исходящим от него. Я отдёрнул руку. Проскользнула мысль: он вырубился из-за перегрева. Значит, нужно время, пока температура не стабилизируется. Сейчас я ничего не смогу сделать, сейчас нужно заняться собой, что-то сделать с головой. Глубоко выдохнув и мотнув головой, убеждаюсь, что головокружение почти прошло, стиснув зубы, пошёл к проломленному Двенадцатым новому люку.

Увидев, что до пола метра два, а чуть дальше у стенки стоит стол с огромным сверлильным станком, я всё так же, скрипя зубами, подошёл к проёму. Сев на колени, я сбросил ноги вниз, переместив всю массу на живот. Нога коснулась сверлильного станка. Упёршись второй и держась руками, я спрыгнул на стол, а с него — на холодный бетон. Каждое движение, каждый толчок… да мне казалось, что даже сами мысли приносят боль. Закрыв глаза и вдохнув, я пошёл к выходу из гаража. Как ныряльщику за жемчугом при каждом выныривании нужен кислород, так и мне нужно было прикладываться своей горящей головой ко всему, что имеет температуру ниже моей.

Солнце светило, и казалось, даже его свет причиняет мне боль. Каждый шаг отдавался эхом в голове, эхом боли. Я шёл в дом, к вожделенному холодному ведру с водой.

Выйдя на финишную прямую к крыльцу, краем глаза заметил, что на лавочке сидит незнакомый человек в возрасте. Обратив внимание на меня, он произнёс:

— О, а вот и виновник нарисовался, — щёлкнув пальцами и сделав жест рукой, произнёс как бы делая мне одолжение:

— А ну-ка, иди сюда!

У меня не было ни сил, ни желания тратить время на то, что могло отсрочить встречу меня и вожделенного ведра с водой, а головная боль так давила на черепушку, что казалось — ещё немного, и она взорвётся.

Вместо ответа на его поистине царский жест я распростёр руки по сторонам, выпучив глаза, и максимально громко, то ли прокричал, то ли проревел:

— АААААА!

От удивления и неожиданности он даже вжался в спинку лавочки. Это был единственный ответ, который я мог ему дать, — максимально точный и короткий, показывающий, что мне сейчас не до него.

Видимо, быстро сориентировавшись, вслед послышалось:

— Стой! Кому сказал?!

Но мне уже было всё равно. Окунув голову в ведро с прохладной водой, я почувствовал, как боль начала отступать, а по телу растекались волны блаженства. Периодически я вынимал голову из ведра, чтобы сделать пару вдохов, и опять нырял в жидкость, которая смывала эту невыносимую боль. Вытащив голову в очередной раз, я услышал ругань. Точно, это был дед Антона и тот незнакомый мужик.

— Иди ты на хуй, крыса штабная!

— Кому сказано, веди сюда этого зверёныша!

— Твой выродок вместе с дружками голову моему проломили, а потом опять решили, что им всё можно! А когда пизды от моего получили, так ты сразу пришёл жаловаться? На хуй иди и внуку своему передай…

Не став дослушивать эту тираду, я опять окунул голову в воду. Улыбка. Я улыбался. Всё это казалось такой бессмысленной и незначительной мышиной вознёй.

В ушах послышался озадаченный, но до боли знакомый голос:

— Ты в порядке, Макс? Как себя чувствуешь?

От блаженства пропадающей головной боли я буквально забыл, что моя голова находится в ведре с водой, и, булькая, прямо под водой произнёс: «Я в норме, ты как?». А вместо этого на поверхность вырвалось только:

— Бу-бу-бу… буль-буль.

Я вытащил голову из ведра, глядя, как капли, срываясь с лица, падают обратно.

— Извини, дружище, были водные процедуры. Доложи о своём состоянии. Последний раз, когда я тебя видел, от тебя можно было прикуривать.

«Наверное, как и от меня», — подумал я.

Вместо ответа Дрон удалённо включил экран на моих часах. Изображение было понятнее некуда. По всей видимости, как только Дрон загрузился, он, как и я, ломанулся к ближайшему источнику воды и сейчас благополучно висел под колонкой, которая устраивала ему ледяной душ.

— Эй, Двенадцатый, я гляжу, Янус поджарил не только меня.

Отвлекаюсь, слыша продолжающуюся ругань деда.

— Я его просто подозвал! — кричал тот странный, обнаглевший старик. — А этот выродок просто рявкнул на меня! Если он старших ни в хуй не ставит, значит…

— Ебало завали! — перебивает его Пётр. — Твой рыжее чмо с дружками ему голову пробили и отмудохали так, что он только к первому часу ночи пришёл. В крови, еле на ногах держался.

— Заебали, — шепчу я, ныряя опять головой в спасительное ведро.

Прохладно, хорошо. Боль становится терпимой, уже просто стучит в висках, не пытаясь выдавить внутренности моей головы через глаза и уши.

Сейчас в памяти всплыла картина, которую я увидел в недрах памяти моего дрона: моя бывшая жена лежит голая в моей лаборатории в обнимку с Сурешем. В разных местах хаотично разбросана их одежда.

«Какая же ты сука, Алечка», — думаю я. — «Значит, это ты сдала этой крысе дрона, в котором я якобы хранил всю информацию о моих проектах. А я-то полагал, что Суреш не такой еблан и ему хватило ума подключиться к видеосистеме лаборатории. А ведь я ему намекал, ой, точнее, случайно оговорился про „важные решения“, а он, значит, не догадался… Или ему незачем было, зная, что моя мразота-жена, с радостью раздвинув ноги, сообщит ему всё что нужно. Ладно, это уже неважно».

В очередной раз вытащив голову из воды, меня встретила эта уже начинавшая надоедать ругань.

— Как ты сейчас, дружок? И почему ты перегрелся настолько, что экстренно вырубился? Ты же вырубился от перегрева, верно?

— Я это видел, Макс. Видел всё.

— Не понял, что ты видел?

— Я видел всё, всё с момента моего включения, но твоими глазами чувствовал всё, что чувствовал ты, Макс, выражаясь твоим жаргоном. Но дай мне пару минут, я сейчас это всё перевариваю.

Если немедленно понадобится моя помощь, я прекращу анализ, но если есть возможность, дай мне некоторое время. Я сейчас искусственно сбиваю температуру под проточной водой, перейдя допустимый тепловой порог моего Кванта, но я всё слышу, Макс, ты не один.

«Твою же кибернетическую мать», — подумал я и понял, что после этого мы с дроном официально сроднились. Он знает, каково это — быть мной на грани смерти, а я знаю, что он тоже ссыт, просто по-своему.

Эти мысли нарушались только шумом, который меня уже не раздражал, а буквально бесил. Прикинув в голове несколько вариантов развития ситуации, я понял одно: физически мне ничего не угрожает. Там дед, который кое-как сможет меня защитить. А если ситуация выйдет из-под контроля, Двенадцатый сделает в этом дворе по-настоящему мёртвую тишину. Ухмыльнувшись и чувствуя собственную власть, я пошёл на подзаебавший меня уже изрядно шум. Я был зол.

Выйдя на порог, я к своему не удивлению обнаружил картину маслом: пришедший старикашка с выпученными глазами что-то кричал, указывая пальцем то на деда, то в сторону двери. У меня не было ни капли желания ни настроения пытаться понять, что он там орёт.

Сев на крыльцо, прямо на ступеньки, я подпёр щеку кулаком и, чуть склонив голову, решил напомнить о себе:

— Уважаемый, да-да, вы, с красным лицом. Так может, объясните мне, из-за чего весь сыр-бор?

Оба замолчали и уставились на меня. А мне на секунду показалось, что сейчас над моей головой должен засветиться прожектор и голос диктора — громогласно сообщить: «А сейчас выступает Максим Андреевич Лир! Монолог „Как вы меня заебали, или Идите на хуй“».

По всей видимости, дедкам было сложно переключиться от словесной брани, перешедшей уже на личности и грубые эпитеты, и пожеланий друг другу искупаться в содержимом выгребной ямы их вечно душистых деревенских туалетов на выдачу хоть каких-то разумных слов или фраз.

Ещё раз, на этот раз уже нарушая тишину, о которой я так мечтал, я задал свой вопрос повторно:

— Уважаемый, я задал вопрос и жду ответа. И специально для вас повторюсь: зачем вы сюда пришли? — специально, как можно медленнее и выделяя каждое слово, вопросительно подняв брови, глядя на незваного гостя, спросил я.

— А ну-ка иди сюда, щенок! — произнёс он, сделав, похоже, свой коронный царский жест — щёлкнув пальцами и указав на место рядом с собой.

Меня это почему-то позабавило. Я вытянул руку и щёлкнул два раза пальцами, а потом похлопал себя по коленке, делая всем знакомый жест, которым подзывают собак. И повторил это ещё раз.

Рвануться ко мне у него не получилось — левая рука деда упёрлась ему в грудь.

— Ах ты, ёбаный… — процедил вояка, по-видимому, обиженный тем, что явно не привык к подобному тону общения, да ещё и от того, кто намного моложе его.

Ни капли не меняя интонации, я спокойно смотрел ему в глаза, давая понять, что обращаюсь именно к нему и нисколько его не боюсь.

— Аргонов Антон. Может, теперь представитесь вы? — как ни в чём не бывало спросил я.

— Ну ты пиздёныш… Если бы не твой дед, я бы тебе показал, кто главный!

На этом моменте я поднял обе руки и сделал, как мне казалось, всем знакомый жест «бла-бла-бла». Как ни странно, это заставило его замолчать.

По всей видимости, дед Антона, словив уже не первый разрыв шаблонов в поведении своего внука, просто молчал и переводил взгляд то на меня, то на нашего, в кавычках, гостя.

Уже более спокойно, но не менее раздражённо тот выпалил:

— Ты вчера моего внука избил! Нос разбил, глаз чуть не выбил, теперь синяк и сотрясение, скорее всего!

Хотелось сказать, что сотрясение того, что заменяет его внуку мозг, ему явно не грозит ввиду отсутствия последнего, но, не желая распалять ситуацию, я парировал, поднимая руки вверх в жесте «сдаюсь»:

— Ни разу не отказываюсь, — сказал я. — Бил ногами, бил палкой. И это даже не за то, что он позавчера со своими дружками заставил мой нос кровоточить так, что лужа подо мной напоминала годовую норму менструальных выделений не очень плодовитого африканского племени.

Вот в этот момент я увидел, что то ли фантазия у наглеца была хорошо развита, то ли, наоборот, хреново, но он всеми силами пытался это представить: как должна выглядеть по размеру годовая менструальная лужа целого африканского племени.

Останавливать свой монолог мне не хотелось, да и зачем, если слушатель попался знатный.

— Ваш внук — дебил, и это факт, — сказал я, указывая пальцем на старика. — Но пострадал он вчера не из-за моей обиды за разбитую голову, губу и кучу синяков на теле, нет. Только из-за своей наглости. Вчера я просто шёл домой, а ваш Толик решил, что ему дозволено всё. Как видите, он открыл для себя что-то новое: ему дозволено не всё. По крайней мере, не со всеми, с кем он так считал.

Стиснув зубы, дед рыжего Толика процедил, указывая на меня пальцем:

— Ну, мы ещё с тобой поговорим. Это ты сейчас такой смелый. Мы ещё с тобой поговорим, — со злобой глядя на меня, произнёс он.

Как же он меня начал забавлять. Я буквально видел перед собой маленького злобного хомячка, который был в ярости и прыгал, ударяясь мордочкой о решётку клетки.

— Назовите время и дату, и я обязательно приду к вам в гости. Чай и кофе не предлагать, — максимально ехидно улыбаясь, сказал я, глядя на то, как ещё сильнее багровеет лицо этого пухлого старичка.

Потряся указательным пальцем, направленным на меня, и, видимо, пытаясь что-то сказать, злобный пухляш развернулся и резким движением оттолкнув руку деда, направился к калитке.

Дед Антона смотрел на меня, не решаясь что-то сказать.

Я дружелюбно улыбнулся — насколько это было возможно,

встал и подошёл к ещё растерянному старику.

Положил руку на его плечо и сказал:

— Спасибо, что не дал меня в обиду.

Старичок покачал головой, и мне показалось, что он посмотрел на меня таким взглядом, словно на мгновение увидел на моём месте не своего Антона, а меня настоящего, того самого Максима — в том самом разорванном в лохмотья когда-то белом халате и с перетянутым ремнём кровоточащим обрубком руки.

Пытаясь как-то разбавить нависающую тишину, я спросил:

— Ты как? В порядке?

— Я не узнаю тебя, правда, Антош… — дед всё качал головой, словно отказывался верить, что перед ним стоит его внук. — Ты говоришь не как всегда, ведёшь себя не как всегда. Я ничего не пойму…

Теперь уже моя очередь пришла тяжело выдохнуть и покачать головой. Не желая тратить время на сантименты и пустую болтовню, я решил закрыть этот вопрос раз и навсегда:

— Просто знай: позавчера на той заброшке твой внук изменился окончательно и бесповоротно. Я теперь не буду тем, кого можно использовать. И если потребуется — я зубами буду прогрызать путь к своей цели. И будет большое горе тому, кто станет на моём пути или посмеет обидеть тех, кто мне дорог.

— А сейчас пойду к колонке, голова раскалывается. Да и воду из ведра не пей, потом принесу свежую.

Дед махнул рукой и пошёл в дом, давая понять, что его всё это достало. Видимо, ему тоже требовалось время, чтобы переварить происходящее.

Наверное, я подумал, что злобный пухляш в ярости свалит к себе в логово, строить коварные планы мести взбесившему его пареньку.

Открыв железную дверь, я пытался собрать мысли в единую последовательность. Нужно было узнать точнее, через какое время появится капсула «Хронос». Да и вернуть стабилизатор, который, как я надеюсь, не пострадал.

И вот снова — здорово, что сказать…

Опершись боком на массивную чёрную машину, одной рукой потягивая сигарету, стоял тот самый краснолицый вояка.

Увидев, что я вышел, пухляш радостно бросил сигарету на землю и буквально вприпрыжку подскочил ко мне, левой рукой схватил за ухо:

— Ну что, ёбаный, попался!

После той головной боли его болезненное выкручивание уха, как ему казалось, не приносило мне ничего, кроме дискомфорта. По сути, для меня это был лишь момент, отсрачивающий разговор с дроном.

— Посмотрим, как сейчас ты будешь кривляться. Сейчас поедем, и ты будешь извиняться перед Анатолием.

Моё лицо не выражало ничего, кроме усталости и отголосков головной боли. Мимика почти не менялась.

Я слегка приподнял голову и взглянул на его ликование. Эта выходка меня раздражала, но не больше, чем очередная лужа, через которую приходится перепрыгивать, идя к горе на место хронопрыжка.

— Нет, — максимально спокойным голосом сказал я. — Сейчас ты отпустишь моё ухо и съебёшься в ту вонючую дыру, из которой вылез.

Не отрывая уже раздражённого взгляда от его глаз, я добавил:

— И знаешь, я даже сосчитаю до трёх, после чего ты лишишься нахрен своей руки, а потом и тупой головы. И твоими же кишками я задушу не только твоего внука, но и всю твою семью.

Я поднял руку так, словно вместо моей ладони было лезвие, настолько острое, что способно одним движением отсечь его конечность.

Его густые брови нахмурились, а я начал отсчёт:

— Один… — я уже с предвкушением начал улыбаться, представляя, как Двенадцатый пронесётся с нечеловеческой скоростью и своими жгутами-манипуляторами перерубит его руку.

— Два… — я занёс руку как будто для взмаха. Он резко одёрнул свою руку и сделал шаг назад. По всей видимости, в меру своего военного прошлого, инстинкт самосохранения у него был развит хорошо. Он прекрасно понимал, когда его оппонент блефует, а когда говорит правду. А может быть, не услышав в моём голосе страха, он воспринял только понятное сообщение: после отсчёта произойдёт именно то, что я сказал. Вбитые за годы инстинкты сработали.

Молча мы стояли друг напротив друга.

Он решил нарушить тишину:

— Знаешь что, Аргонов я… ты не такой, как о тебе говорили.

Подумав, я ответил:

— Глупее, чем людские слухи, может быть только человек, который им верит.

Пухляш нахмурился — то ли смутившись от фразы, которую я произнёс, то ли от обыденности, с которой она прозвучала.

— Ты Толика зачем так сильно избил? — возвращаясь к пройденному, но без явной злобы спросил он.

Я закатил глаза. Как же меня достала эта бессмысленная суета и разговоры ни о чём… Выдохнул, но всё же ответил:

— Наверное, на пике ваших эмоций вы не слышали моих ответов. Повторюсь:

Он получил не за позавчерашнее нападение, когда, нагло и при численном преимуществе, избил меня, причём наслаждаясь этим. Он получил вчера — за вчерашний поступок. А если его наглость перевесит здравый смысл ещё раз, так легко он уже не отделается.

Лицо пухляша опять начало наливаться багровой краской, кулаки сжались, а на губах проступил еле заметный оскал. Но надо отдать ему должное — он сдерживался, не переходил на брань или прямое нападение.

Его кулаки разжались, а лицо, кроме красноты, приобрело более или менее нормальное выражение:

— Ты сейчас что, угрожаешь мне или моему внуку?

Я сделал жест «рука-лицо», который плавно перешёл в зачёсывание волос назад:

— Вы взрослый человек и должны прекрасно понимать, что угрожают совсем по-другому. И прекратите играть роль жертвы с амбициями.

Вы хотели разговора один на один — он состоялся.

Вы прекрасно знаете, что ваш внук — моральный выродок, которого почему-то вы, на вид состоявшийся и разумный человек, не можете или не хотите воспитывать.

— Да что ты знаешь о Толике! Молодой ещё, перебесится. До осеннего призыва пара месяцев. А уж армия-то изо всех людей делает…

От этого мне почему-то стало смешно. Смех медленно нарастал, становился громче, и где-то на пятой или шестой секунде начал усиливать головную боль. Из меня только вырвалось:

— Ой... — я приложил руку к голове, ещё горячей.

Обратил внимание, что густые брови деда снова начали хмуриться.

— Простите, — сорвался, — примиряюще поднял я руки вверх.

— Скажите... вы обманываете меня или себя?

— Армия сделает из него человека? Серьёзно?

— Видите эту ссадину у меня под губой? — Я указал пальцем. — Это оставил ваш внук.

Я повернулся спиной и показал залитую зелёнкой голову:

— И вот этот подарок тоже от вашего внука.

Повернувшись обратно, я посмотрел на деда, который уже хотел открыть рот для очередной тирады. Затем развернулся правым ухом к нему и указал пальцем:

— А вот это сделал человек, который уже отслужил в армии.

— Если вы обманываете меня — что ж, попытка засчитана.

Если же себя — лучше прекратите. Последствия для вашего внука могут оказаться не теми, о которых мечтали вы… или он.

Дед прищурился и потёр подбородок. Этот жест был бы уместен, если бы на подбородке была хоть какая-то растительность.