Ну и шутник же вы, мастер
Бычок развернулся на обратный круг, хлестнул хвостом – и очки товарища Лао Дуна полетели в сторону. Однако тот, много лет прообщавшись со скотом, уже знал, как от него спасаться, и, бросив очки, кубарем откатился в безопасную сторону.
Рябой дядя Ма бросился на спасение очков. Подоспевший народ подхватил товарища Лао Дуна и усадил у стены дома Сяо Цзи. Лицо у него стало восковым, весь лоб покрылся каплями пота величиной с горошину.
– Товарищ Лао Дун, вы как, не сильно получили? – озабоченно спросил рябой дядя Ма. – Ни в куда важное не попало?
Товарищ Лао Дун не промолвил ни слова, словно боялся лишний раз вздохнуть, и наконец, спустя века, сквозь слезы выдавил:
– Ах ты, ряборожий… Да чтоб тебя и мать твою!..
– Виноват перед вами, товарищ Лао Дун, – покаянно сказал рябой дядя Ма. – Довольно холостить, пойдемте ко мне, я как узнал, что вы приедете, велел жене два цзиня рисовой водки достать, в обмен на бататовую сушнину.
Похоже, товарищу Лао Дуну стало чуть легче. Он полез в карман, достал убитую пачку сигарет, вытащил одну, дрожащими пальцами чиркнул спичкой и затянулся так глубоко, что держал дым в себе целую минуту, прежде чем выпустить его через ноздри.
– Искренне извиняюсь, товарищ Лао Дун, – сказал рябой дядя Ма, протирая очковые стекла в черной оправе о кайму своих штанов, прежде чем водрузить их обратно на нос товарища Дуна. Затем он снял с руки часы, нащупал ключи и сказал: – Вот, забирайте обратно.
Товарищ Лао Дун лишь махнул рукой, не взял ни ключи, ни часы, но неожиданно поднялся на ноги.
– Ой-хо, обиделись? – поддел его рябой дядя Ма. – Да я ж пошутил! Ну пошли, пошли ко мне, выпьем.
Он потянул товарища Лао Дуна за рукав, но тут же обернулся к дедушке Ду:
– Папаша, веди быка назад!
А мне крикнул:
– Лохань, подбери эти яйца бычьи да отнеси мне домой, тетке своей. Пусть пожарит нам под водочку. И скажи, чтоб сперва выскребла все вонючие жилы, а то жрать будет нельзя…
Как и велел рябой дядя Ма, я бросился к иве подбирать те самые бычьи яйца. Дедушка Ду, не отрывая глаз от тех самых бычьих яиц, тянул быка вперед за повод.
И вдруг товарищ Лао Дун рявкнул:
– Стоять!
Мы замерли.
– Что случилось, товарищ Лао Дун? – осторожно спросил рябой дядя Ма.
Но тот смотрел не на нас и не на рябого дядю Ма. Его глаза за стеклами очков впились в увесистую ношу меж задних ног Двуспинка.
– Чтоб мне провалиться! – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Если сегодня не оскоплю тебя, тварь, пусть мою фамилию Дун вверх ногами пишут!
Рябой дядя Ма аж моргнул, подошел и подергал товарища Лао Дуна за рукав:
– Ну полно, полно, товарищ Лао Дун! Вам, такому знаменитому ветврачу, не к лицу сердиться на этого глупого теленка. Лягни он вас по ноге, мы бы уже места не находили, а вот если бы по яйцам попал… мы бы себе этого никогда не простили!..
– Ах ты, рябая твоя рожа! – сверкнув глазами, выкрикнул товарищ Лао Дун. – Хрен ты меня на подколки возьмешь и позорищем выставишь. Да будь не то что бык – хоть слон, хоть тигр, я сегодня же его уделаю!
– Да оставьте же, товарищ Лао Дун… – взмолился рябой дядя Ма.
Но ветеринар уже засучил рукава, затянул ремень потуже, собрался с духом и рванул вперед, как разъяренный тигр. Двуспинок тоже рванул вперед, волоча за собой дедушку Ду. Тело старика откинулось назад, а сам он орал во всю глотку:
– Бригадир! Не удержу!..
– Не удержишь – клянусь, тебе самому яйца отрежу, сукин ты сын! – громко пообещал рябой дядя Ма.
С этими словами он бросился вдогонку беглецам и помог дедушке Ду оттащить Двуспинка обратно.
– Похоже, придется нахрапом.
– Это как? – уточнил рябой дядя Ма.
– Привяжи эту тварь к иве покрепче.
Дедушка Ду привязал Двуспинка к иве покрепче.
Товарищ Лао Дун поднял голову, окинул дерево взглядом и велел:
– Тащите две веревки и жердь.
– Что, будем связывать? – нахмурился дедушка Ду.
– С таким мерзавцем только так и можно, – буркнул ветеринар.
Рябой дядя Ма тут же велел Хоу Ба бежать к кладовщику за веревками и жердиной. Хоу Ба немедленно затрусил в кладовую.
Товарищ Лао Дун достал из кармана сигарету и закурил. Казалось, настроение его заметно улучшилось. Он вытащил еще одну и бросил рябому дяде Ма, который немедленно рассыпался в благодарностях.
Дедушка Ду жадно втягивал носом воздух, пытаясь привлечь внимание ветеринара, но тот даже не взглянул в его сторону.
– В прошлом году в госхозе Цзяохэ был один дикий мул, настоящее исчадие ада, – сообщил товарищ Лао Дун рябому дяде Ма. – Целых три яйца отрастил, лягался, кусался, никто близко подойти не смел. И чем все кончилось? Я, как обычно, его таки охолостил!
– Да я же всегда говорил, вам хоть тигра приведи – и того охолостите! – ответил дядя Ма.
– Если раздобудешь тигра, я и с ним управлюсь, – прихвастнул товарищ Лао Дун. – Нет болезни, которую нельзя вылечить, и нет скотины, которую нельзя охолостить.
– Ну и свистун, даже поддувать не надо! – пробормотал себе под нос дедушка Ду, презрительно скривив губы.
Товарищ Лао Дун взглянул на него, но ничего не ответил.
С жердью на плечах и веревками в руках примчался Хоу Ба.
Товарищ Лао Дун свирепо затянулся еще пару раз и швырнул окурок на землю.
Я метнулся, как коршун, поднял бычок кончиками пальцев и с наслаждением затянулся.
– Лохань, дай затянуться! – заныл рядом Сяо Лэ. – Ну дай хоть разочек…
Я выплюнул окурок, отделив последние крошки табака от бумаги, и, злорадно усмехнувшись, сказал:
– Ну давай, затягивайся!
– Помяни мои слова, Лохань, придет день, когда я тебе понадоблюсь, и вот тогда!.. – посулил Сяо Лэ.
Рябой дядя Ма прогнал нас в сторону. Несколько зевак по их с товарищем Лао Дуном указаниям подсунули жердь под брюхо Двуспинка, протолкнув ее в щель между задними ногами и животом. По команде товарища Лао Дуна мужчины с обоих концов жерди дружно напряглись, и задние ноги быка оторвались от земли. Но бык все равно продолжал извиваться всем телом. Товарищ Лао Дун лично взялся за дело: обвязал задние ноги Двуспинка веревкой и передал концы стоящим рядом, чтобы те натягивали в разные стороны. Затем он приподнял его хвост, привязал к другой веревке, перекинул через ветку ивы и натянул. Конец он бросил мне и велел:
– Держи крепко, не отпускай!
Раздуваясь от гордости, я приступил к выполнению почетной миссии, порученной товарищем Лао Дуном, и потянул за конец веревки, на которой болтался хвост Двуспинка.
– Богов побойтесь, вы же их оскорбляете! – бормотал себе под нос дедушка Ду.
Двуспинок натужно сопел и мычал. Державшие жердь мужики тоже тяжело задышали.
– Бригадир, больше не могу… – закричал один из них.
Рябой дядя Ма стукнул его по макушке и прикрикнул:
– Ты погляди, тряпка какая! В куда ты столько жрал-то? Держи! Сегодня в обед засчитаю всем полдня работы!
Товарищ Лао Дун беззаботно сидел на корточках и бормотал:
– Ну давай, подпрыгивай, лягайся… Где теперь твоя удаль?..
С этими словами он швырнул на землю здоровенное бычье яйцо и воскликнул:
– Я тебе полягаюсь!
А потом швырнул на землю другое здоровенное бычье яйцо и воскликнул:
– Я тебе полягаюсь!
После чего выпрямился и скомандовал:
– Ладно, отпускайте!
Все дружно разжали руки.
Двуспинок принялся неистово скакать, чуть не порвав повод. Дедушка Ду спрятался подальше и не решался подойти, причитая:
– Взбесился… Как есть взбесился…
Наконец бык затих.
– Наскакался? Что ж больше не скачешь? – ехидно спросил товарищ Лао Дун.
Черная кровь хлестала струей, как моча. Задние ноги Двуспинка залило красным, земля под ним пропиталась багрянцем. Прижавшись лбом к стволу ивы, бык мелко дрожал всем телом.
Лицо товарища Лао Дуна моментально посерело, и с него посыпались горошины пота.
– Так и хлещет, так и хлещет! – завопил дедушка Ду.
– Чушь-то, ядрена плесень, не городи! – осадил его рябой дядя Ма. – Ты хоть знаешь, что такое по-настоящему «хлещет»?
Товарищ Лао Дун бросился к велосипеду, открыл черную аптечку, висевшую на руле, достал металлический шприц, насадил иглу, затем вскрыл коробку с лекарством и вынул три ампулы.
– Товарищ Лао Дун, – воскликнул рябой дядя Ма, – у нас в бригаде ни плошки, ни ложки, нечем нам за лекарства платить.
Товарищ Лао Дун не обращал внимания на вопли рябого дяди Ма, спокойно вскрыл ампулу и набрал лекарство в шприц.
– Здоровенный бычий хер, с чего вдруг нежный такой оказался? – возмущался рябой дядя Ма.
Товарищ Лао Дун подошел к Двуспинку и быстрым движением вонзил иглу ему в плечо. Двуспинок даже не дернулся – видимо, эта боль была ничтожной по сравнению с той, что он испытывал меж задних ног.
Товарищ Лао Дун присел на корточки позади Двуспинка и стал внимательно наблюдать, совершенно не боясь вновь получить копытом. Наконец кровавый поток из раны стал тоньше, а затем превратился в редкую капель.
Товарищ Лао Дун поднялся на ноги и тяжело вздохнул.
Рябой дядя Ма взглянул на клонящееся к закату солнце и сказал:
– Ладно, всем на поле, за работу! Лохань, отнеси бычьи шары тетке. А вы, товарищ Лао Дун, пойдемте со мной – пропустим по четыре ляна, чтобы нервы успокоить.
– С этого момента нужно назначить человека, который будет выгуливать бычков, – сказал товарищ Лао Дун. – И днем и ночью, без перерыва. Запомните: ни в коем случае нельзя давать им лечь, иначе края раны разойдутся!
Рябой дядя Ма кивнул:
– Лао Ду, выгул бычков на тебе.
– На спину накиньте мешковину, чтобы не простудился, – добавил товарищ Лао Дун. – И помните: главное – не давать им ложиться! – Он указал на Двуспинка: – Особенно этому!
– Будьте покойны, пойдемте! – Дядя Ма взял товарища Лао Дуна под руку, а затем обернулся и прикрикнул на меня: – Сосунок ты заячий, я тебе что сказал делать? Почему ты еще здесь ошиваешься?!
Я подхватил шесть окровавленных бычьих яиц и со скоростью ветра помчался к дому рябого дяди Ма.
2
Ворвавшись во двор, я бросил бычьи шары перед тетушкой Ма и, запыхавшись, выпалил:
– Тетушка Ма, дядя велел передать вам яйца…
Тетушка Ма как раз мыла голову во дворе, стоя по пояс голой, и жутко испугалась кучи бычьих шаров, которые, подпрыгивая, покатились ей под ноги.
– Вот ведь шалопай, что ты мне притащил?! – прихватив мокрые волосы и щурясь от воды, спросила она.
– Это яйца от дяди Ма, – доложил я. – Он велел сперва выскрести из них вонючие жилы.
– Фу, гадость какая! – скривилась тетя Ма. – А дядя где?
– Сейчас придет, – ответил я. – С товарищем Лао Дуном с ветеринарной станции. Будут пить!
Тетя Ма тут же набросила на себя халат и торопливо вытерла волосы полотенцем.
– Что за ребенок, почему сразу не сказал? Товарищ Лао Дун – почетный гость, его еще упроси к нам зайти!
Не успела она договорить, как во двор вошел рябой дядя Ма, катя перед собой велосипед товарища Лао Дуна. Сам ветеринар шел согнувшись, вытянув вперед длинную шею, совсем как гусь. Да еще и прихрамывал – совсем как хромой гусь.
– Хозяйка! – громко крикнул дядя Ма. – Погляди-ка, кто к нам пожаловал!
– Ой, да это же товарищ Лао Дун! – сияя, воскликнула тетя Ма. – Какими судьбами занесло к нам такую важную персону?
– Не думал, что вы меня помните, – ответил товарищ Лао Дун.
– Да как же можно не помнить! – воскликнула тетя Ма. – Вы же в прошлом году холостили наших поросят!
– Год не виделись, а вы все такая же беленькая, – сказал ветеринар.
– Ну что вы, товарищ Лао Дун, – засмеялась тетка, – можно ли меня так ругать! Я беленькой покажусь, только разве что в кучу угля меня кинуть.
– Ты с какой ядреной матери средь бела дня затеялась голову мыть? – недовольно спросил рябой дядя Ма.
– А как же? – ответила тетя Ма. – Ведь товарищ Лао Дун пришел! Надо же произвести на начальство хорошее впечатление.
– Мойся не мойся – все одно зачуханная, – фыркнул рябой дядя Ма. – Давай быстрее готовь яйца, мы с товарищем Лао Дуном пропустим по рюмочке. Яйца куриные еще есть? Яичницу еще бы поджарить.
– Куриные? Будь я курицей, то, конечно, тут же бы вам снесла.
– Не беспокойтесь, тетушка, – вежливо промолвил товарищ Лао Дун.
– Раз уж вы пришли, грех не побеспокоиться, – засуетилась тетя Ма. – Товарищ Лао Дун, проходите на кан[7], садитесь поудобнее, я все быстренько приготовлю.
– Точно, точно! – согласился рябой дядя Ма, подталкивая гостя. – На кан, на кан!
Усадив товарища Лао Дуна на лежанку, он выбежал во двор и крикнул:
– Лохань! А ну марш тетке помогать!
– Иди гостя развлекай, не мешай нам тут! – велела тетя Ма. – Лохань, накачай мне воды из колодца!
Я накачал два ведра.
– Теперь сбегай к углу стены и срежь пучок душистого лука, – распорядилась тетка.
Я сбегал к углу стены и срезал пучок.
– Помой его как следует.
Я помыл кое-как.
Присев на корточки рядом с тетей Ма, я наблюдал, как она уложила бычьи яйца на разделочную доску и принялась рубить. Нож затупился и не резал. Тетя Ма несколько раз провела лезвием по краю водной кадки, отчего с шипением посыпались искры. Она вернулась к нарезке – и действительно, нож стал гораздо острее. Разрезав яйца пополам, она обнаружила внутри переплетение жил, которые аккуратно выскрести было невозможно. Как раз в этот момент рябой дядя Ма забарабанил по оконной раме с наказом:
– Выскреби начисто все вонючие жилы, иначе жрать будет невозможно!
– Успокойся! – крикнула в ответ тетка. – А не веришь – сам приходи и сделай! – И тихо добавила себе под нос: – Вот еще! Выскреби ему начисто, даже Лю Куайдао Быстрорез из больницы не справился бы с этой дрянью!
Даже не попытавшись достать жилы, тетя Ма взмахнула ножом и шумно нарезала шесть бычьих яиц в горку мелких кубиков.
– Эту дрянь даже повар Чан Кайши не смог бы приготовить без запаха, – ворчала она. – Но в этом самом запахе и есть вся соль! Правильно говорю?
Я поспешно согласился.
В этот момент рябой дядя Ма снова застучал в окно, подгоняя:
– Поживей давай!
– Уже, уже! Сейчас на сковороду отправим. Лохань, иди разведи огонь.
Я подошел к печи, вытащил из соломенного уголка пучок сухой травы и разжег огонь.
Тетя Ма пару раз наспех прошлась кухонным веником по сковороде, затем зачерпнула пару капель масла из глиняного горшочка за печью. Аромат мгновенно ударил мне в нос.
В этот момент со стороны ворот раздался крик:
– Бригадир! Бригадир!
Я сразу узнал голос дедушки Ду.
В следующее мгновение старик втащил во двор веревки, привязанные к быкам. Трое только что замученных животных жались друг к другу у ворот, задрав головы. У всех подкашивались ноги, словно они вот-вот рухнут на землю.
Рябой дядя Ма спрыгнул с кана и вылетел во двор.
– Ты чего? Что за безобразие?!
Товарищ Лао Дун выбежал за ним, тревожно спрашивая:
– Что-то случилось?
Дедушка Ду проигнорировал вопрос товарища Лао Дуна и обрушился на рябого дядю Ма с жалобой:
– Бригадир начальник, вам-то хорошо – едите, пьете, жизнью наслаждаетесь, а я?
– Лао Ду, в твои-то годы ведешь себя как малое дитя! – ответил рябой дядя Ма. – У нас в стране есть еще протокольный департамент для приемов, когда Цяо Гуаньхуа будет угощать Киссинджера, тоже к ним за стол полезешь?
– Да я совсем не это имел в виду! – взволнованно ответил дедушка Ду.
– А что же ты имел в виду, как не это? – спросил рябой дядя Ма.
– Товарищ Лао Дун ведь строго-настрого велел не давать им ложиться, особенно Двуспинку, так? Если лягут – края раны разойдутся, так? А разойдутся – не заживут, так? А они так и норовят лечь! Вожу их на веревке – они пытаются присесть, отойду на секунду – уже валяются!
– Так не отходи от них!
– А поесть-то мне когда? – воскликнул старик. – Я хоть и не буду с товарищем Лао Дуном бычьи яйца кушать, но хоть батат дома могу перехватить? Да и коров в производственной бригаде всех тринадцать покормить надо! И поспать хоть немного…
– Понятно, понятно, хватит, ничего больше не говори, партия тебя не оставит, – прервал его рябой дядя Ма, после чего громко крикнул во двор: – Лохань, вот тебе легкая работенка – иди помогай дедушке Ду с быками. Засчитаем как полный трудодень.
Тетя Ма вывалила бычьи яйца на раскаленную сковороду. Масло зашипело, и едкий, но аппетитный запах ударил до самого потолка.
– Лохань, ты слышал или нет?! – орал со двора рябой дядя Ма.
– Иди, я тебе мисочку оставлю, – шепотом пообещала тетя Ма. – Как стемнеет – позову.
Я поднялся и вышел во двор. Багряное солнце уже клонилось к горизонту.
3
Дедушка Ду передал мне быков, развернулся и зашагал прочь.
– Дедушка, побыстрее, я ведь тоже не ел! – крикнул вдогонку я, но он даже не обернулся.
Я взглянул на троих несчастных, искалеченных быков. Они тоже смотрели на меня. Их влажные глаза были полны глубокой скорби. Теперь им больше никогда не придется взбираться на коров. Двуспинку еще повезло, у него осталось потомство, а вот обоим лусийцам было суждено исчезнуть на веки вечные, не оставив ни сыновей, ни внуков. Но в их глазах не просто таилась печаль, они горели и другим чувством. Мне почудилось, что это ненависть к людям. Мне стало не по себе. Если я поведу их вперед, они вполне могут напасть сзади – даже израненные, они запросто забодают меня до полусмерти. Тогда я сказал им:
– Братцы, вы уж на меня не серчайте. Мы ведь старые друзья. Помните, через что нам с вами пришлось пройти прошлой зимой, в собачий холод, в низине на северо-востоке? Будь моя воля, я бы вас не холостил…
И, кажется, в их глазах мелькнуло понимание, а еще они наполнились слезами. Быки громко всхлипывали. Я погладил их по лбам, мне правда было их очень жаль.
– Лусийчики, Двуспинок, – сказал я, – давайте пройдемся, для вашего же блага.
И тут я услышал, как один из лусийцев негромко сказал:
– Если у нас даже яйца отняли, какая разница – жить или сдохнуть?
– Братцы, даже не думайте так! – сказал я. – Как говорится, живой пес лучше дохлого льва. Давайте пройдемся…
Я потянул быков за веревки, и мы двинулись по переулку мимо дома рябого дяди Ма к реке.
Когда наша компания добрались до берега, солнце уже скрылось. На западе еще алела облачная полоса заката – точь-в-точь как кровь на задних ногах Двуспинка. По насыпи густо росли софоры, как раз сейчас наступила пора, когда их цветы распускались во всей красе. Аромат стоял такой густой, что у меня закружилась голова. Софоры бывают двух видов: одни – белоснежные, другие – розовые. Но сейчас, в свете заката, и те и другие казались кроваво-красными.
Я вел быков вдоль реки, бредя сквозь малиновый свет заката и дурманящий аромат софор. Голова кружилась, а на душе было печально. Быкам было еще печальнее. Я все время думал о яйцах на сковороде тети Ма. Пусть вонючее, но все-таки мясо! А я последний раз ел жирное мясо пять лет назад, когда сестру замуж выдавали, – и то спер. Я грустил оттого, что не смогу отведать бычьих яиц, а быки грустили оттого, что их этих яиц лишили. В каком-то смысле мы все печалились об утрате яиц и в какой-то степени были товарищами по несчастью.
Сумерки уже сгустились, а дедушка Ду так и не появился. Я полгода помогал ему пасти скот и успел изучить его скверный характер. Он частенько выкапывал зерно из мышиных нор и ссыпал себе в карман, а еще обещал отдать мне в жены младшую дочь, обманом заставив меня выполнять каждый его приказ, словно мальчику на побегушках. Огород его, примыкавший к речной дамбе, был щедро полит моим потом. Целых девять грядок душистого лука, и каждый сбор продавался за несколько десятков юаней. А первый весенний урожай приносил и того больше. Размышляя об огороде дедушки Ду, я не заметил, как там и оказался.
По краям огорода стеной стояли молодые павловнии – говорят, элитный сорт, завезенный еще во времена, когда Цзяо Юйлу[8] был секретарем парткома в уезде Ланькао. Девять грядок душистого лука уже вымахали на половину чи[9], что означало для него скорую встречу с серпом и поездку на рынок. Я сразу же увидел дедушку Ду. Согнувшись, он поливал грядки с луком жидкими фекалиями. Вообще-то фекалии считались общественной собственностью и принадлежали бригаде, но старик беззастенчиво таскал их на свой огород. На что он рассчитывал? На то, что его старший зять работал поваром в столовой народной коммуны. Этот зять был тощий, как богомол. Говорили, все предыдущие повара сначала тоже были тощими, но меньше чем за год раздувались, как пузыри. Секретарь парткома злился, кричал, что повара объедают народную столовую, и выгонял раздобревших. Только зять дедушки Ду годами оставался худым, и секретарь парткома говорил, что он не гораздый пожрать. Хотя сам старик мне как-то проболтался, что его тощий зять – проглот еще тот, зараз может три пампушки усидеть и сверху утрамбовать миской жирного мяса. Что такое «праздник живота»? Дедушка Ду говорил, что его старший зять вечно гуляет на этом празднике, всю жизнь обжирается деликатесами, не зря, значит, на свет родился… Преисполнившись обиды, я уже набрал было воздуха, чтобы громко возмутиться, как вдруг увидел, что с речной дамбы, покачивая двумя ведрами на коромысле, легкой походкой спускается младшая дочь дедушки Ду – Ухуа.
Именно ее обещал отдать за меня дедушка Ду, и именно о ней я уже успел намечтать себе кучу радужных картин. Как-то раз я стащил из кармана рябого дяди Ма два мао, купил в сельпо двадцать фруктовых конфет – себе оставил только две, а остальные восемнадцать отнес ей. Она уплетала мои конфеты, хихикая от удовольствия, но стоило мне коснуться ее груди, как она без раздумий двинула мне кулаком под дых, так что я аж на землю упал.
– Еще пушок не пробился, а мысли уже о всяком, – фыркнула она.
Чем больше я об этом думал, тем обиднее становилось: восемнадцать конфет коту под хвост, да еще и кулаком обидели. Глупее меня, кажется, во всем мире было не сыскать.
– Верни мои конфеты!.. – разревелся я. – Верни конфеты!..
– Подарок – как дерьмо, коли вышло – взад не запихаешь, – ответила она, забрызгав мне лицо сладкой слюной. – Раз уж подарил, назад уже не отберешь.
– Ладно, – всхлипнул я, – можешь не отдавать, но тогда дай себя потрогать!
– Сестру свою потрогай!
– Не хочу сестру, хочу тебя!
– Вот ведь паршивца кусок! – воскликнула она. – Такой сопляк – и уже руки распускает! Что же будет, когда вырастешь?
– Не дашь потрогать – верни конфеты!
– Вот прилипала! – Она огляделась по сторонам и понизила голос: – Прямо уж очень надо?
Я закивал, потому что от волнения все слова вылетели из головы.
Она юркнула за ствол софоры, натянула полы ватной куртки и нетерпеливо сказала:
– Давай быстрее, коли такой нетерпеливый.
Я потянулся к ней дрожащей рукой…
– Хватит! – отстранилась она.
– Еще нет.
Она отпихнула меня.
– Да пошел ты! С тебя и этого хватит! – И, сверкнув глазами, предупредила: – Если кому-то проболтаешься про сегодня, я тебе рот разорву!
– Вообще-то твой отец пообещал отдать тебя мне в жены! – заявил я.
Она замерла на мгновение, а затем вдруг рассмеялась, прикрыв рот ладошкой.
– Чего ты смеешься? Это правда! Не веришь – сама у него спроси.
– Тебе-то, мелюзге? – фыркнула она.
Тут мне вспомнилась история, которую рассказывала тетя Ма, – про взрослую невесту и маленького жениха. Я процитировал несколько строчек из той истории:
– Гирька мала, но весы удержит, перец мелок, но жжет язык. Нынче я мал, потерпи немного, завтра стану большой мужик!
– Кто тебя этому научил? – спросила она.
– Не твое дело, – ответил я.
– Ну что ж, – сказала она, – расти себе потихоньку. Когда вырастешь – приходи свататься.
И с этими словами ушла.
Вскоре после этого произошло крайне болезненное для меня событие. Ду Ухуа, обещавшая ждать, пока я вырасту, внезапно обручилась с плотником из соседней деревни. Этот плотнишка был едва ли выше меня ростом, с почерневшими оскаленными зубами и семью вихрами на голове, отчего его волосы вечно торчали в разные стороны. Он часто приходил в нашу деревню за древесиной с пилой и топором за плечом. За ухом у него всегда стильно торчал карандаш. Полагаю, именно из-за этого карандаша Ду Ухуа и согласилась на свадьбу. В день ее помолвки у ворот дома Ду собралась толпа зевак. Я затесался среди них. До меня долетали пересуды деревенских баб, обсуждавших, что все дочки Лао Ду – кровь с молоком, вот и судьба у них сложилась счастливая. Старшая замужем за поваром из народной коммуны, каждый день объедается вкусностями. Вторая вышла за работника лесной промышленности с Большого Хингана. Когда они приезжали в гости, оба щеголяли в лисьих шапках, вельветовых брюках и бархатных кофтах. Третья досталась парню, который ухаживал за овчарками в уездном отделе общественной безопасности. Хотя он и носил обидное прозвище Собачий объедок, но собачьи объедки все-таки мясные. У четвертой сложилось еще удачнее – она вышла за Сун Улуня, начальника забойной группы нашей коммуны. В его руках ежедневно оказывались десятки талонов на мясо, и куда бы он ни пошел – везде его встречали как сладкого пирожочка. Ну а пятая досталась плотнику, который, казалось, был настоящими граблями для загребания денег.