Начальник 2, или Как в ином мире кончились расходники

– Дальше ей нужна сила, – сказал он. – Про это я и не подумал.

Силы у нас было много, и вся она была не там.

Двенадцать плит лежали на жиле, на горе, за забором, за ручьём, и туда в мороз по снегу я Стаса с пластиной в кармане пускать не хотел. Двенадцать других лежали под котлом, в поду, и грели его, а пар крутил машину, а машина крутила вал.

– Одну вынуть, – сказал Стас.

– Из-под котла?

– Одну. На час. – Он повернулся к щитку. – Славик, одну на час?

Славик посмотрел на него так, будто Стас попросил почку.

– Минус одна, – сказал он. – Машина сбросит.

– Сколько?

– Немного. Двенадцатая даёт меньше всех, ты сам знаешь. – Он полистал тетрадь. – Но сбросит. Пресс пойдёт медленнее. Гера будет орать.

– Гера всегда орёт.

– Гера будет орать по делу.

Спорили минут пять. Потом Славик сказал, что на час, и что он будет стоять у щитка с часами, и что если машина сбросит больше, чем он считает, плиту кладут обратно немедленно, и что всё это он запишет. Записал он это сразу, при нас.

Доставал Рустам.

Котёл у нас из двух бочек, сваренных торцами, и под нижней бочкой, в поду, лежат плиты. Лежат в горячей воде из рубашки, и лезть к ним надо через лючок сбоку, который Рустам сам вырезал и сам закрыл на болты, когда ставил котёл. Он открутил болты, снял крышку, и из лючка пошёл пар.

Рустам надел краги, взял крюк из прутка, сделанный им когда-то для горна, и сунул руку по локоть в пар.

Плиту он нащупал не сразу. Первая, которую он зацепил, была крайняя, та, что шла первой в ряду, и её Славик брать запретил, потому что она даёт больше всех. Рустам отпустил её и нащупал последнюю. Вытащил за край, по дну, до лючка, и вынул.

Плита была с локоть, толстая, тёмная, мокрая, и от неё валил пар. Рустам положил её на кирпичи у котла, и пар от неё пошёл гуще.

У щитка Славик сказал цифру. Потом ещё одну, меньше. Потом замолчал и смотрел на стрелку.

Машина у стены сбила такт. Совсем немного, на полудар, и потом пошла дальше, чуть медленнее. Вал под балками зашуршал ниже. Гера у пресса поднял голову, послушал, и открыл было рот.

– Час, – сказал ему Славик от щитка. – Один час, Гера. Потом положим.

Гера рот закрыл. Пресс стучал реже, и Гера, чтобы не терять руку, бил головки под новый стук и ругался на каждый пятый удар.

Плита на кирпичах сохла на глазах. Вода с неё уходила паром, и через минуту она стала сухая, серая, и черта на ней, та самая, по файлу Стаса, стояла чистая, без ржавчины, и от плиты тянуло жаром, как от печки.

– Горячая, – сказал Рустам. – Всегда горячая. Она без котла будет греться.

– Сколько?

– Не знаю. Пока лежит.

Стас положил свою пластину на край плиты. Не в середину, на край, туда, где было не так жарко, и отдёрнул пальцы.

Сначала не было ничего.

Потом в середине пластины, в сходе кругов, поднялся свет.

Тусклый, оранжевый, неровный. Он шёл пятнами, то разгорался, то проседал, и от пластины сразу потянуло горячим железом, хотя лежала она на краю. По черте пробежала дрожь, мелкая, и свет по ней прошёл волной и собрался обратно в середину.

Это я уже видел. Так горел светильник из Бочек на ржавом съёмнике у ручья, осенью, тем же цветом и так же неровно, пока не сел.

– Горит, – сказал Гера от пресса. Он всё-таки подошёл. – Тём, горит же.

– Горит, – сказал Стас. Голос у него был странный. – Криво. Но горит.

Пластина грелась. Через минуту на неё нельзя было положить руку, через две над ней задрожал воздух. Свет не прибавлялся. Он так и ходил пятнами, оранжевый, и в двух местах на пластине, у самых закорючек, металл начал синеть.

– Снимай, – сказал Рустам.

Стас снял её клещами и бросил в ведро. Ведро зашипело.

Мы стояли над ведром, вшестером.

– Работает, – сказал Стас. – Короче, работает. Знаки работают. Не так, но работают.

– Как не так?

– Не знаю, как не так. – Он сел на корточки над ведром. – Светить должно белым. Не греться. Лавочник в Бочках говорил: греется, когда черта села. А тут он греется новый, как та дрянь у ручья. Значит, течёт. Значит, в знаках что-то не то.

Я поднял голову.

У горна, в тридцати шагах, стоял Ларни. Молот он держал в руке и не бил. Смотрел он сюда, на кирпичи, на ведро, на плиту, и смотрел, по-моему, с той секунды, как пластина загорелась оранжевым. Отсюда, через весь цех, свет её было видно.

Когда я посмотрел на него, он отвернулся к горну и ударил.

Плиту Рустам вернул под котёл через сорок минут, не дожидаясь часа. Славик сказал спасибо. Машина у стены подхватила такт, и Гера у пресса выдохнул.

Вечером я пошёл к горну сам.

Ларни дочищал горн на ночь. Выгребал золу, подсыпал угля, чтобы до утра держался жар, и ставил в угол клещи. Делал он это так же, как всё, без спешки и в одном порядке. Я постоял рядом. Он кончил и выпрямился.

– Видел? – спросил я.

– Видел.

Мы помолчали. От горна шло тепло, и уходить отсюда не хотелось никому, это я знал: вечером у горна собирались все, кто не спал.

– Слушай, – сказал я. – Скажу один раз, и больше не буду. Мы тебя не спрашиваем. Ни я, ни они. Мы про это договорились в тот день, когда ты пришёл. Ты пришёл бить болты, и бьёшь ты их лучше Геры, это Гера сам сказал. Если ты ничего не скажешь, ничего не будет. Бьёшь дальше, плата та же, кормёжка та же. Выгонять никто не будет.

Думал он долго, даже для себя. Я ждал.

– Ты знаешь, что просишь, – сказал он наконец.

– Я не прошу.

– Ты не просишь. – Он кивнул. – Ты стоишь у горна и говоришь, что не просишь. Дед так же стоял.

Возразить мне было нечем. Я и правда стоял.

– Это не твой светильник, – сказал он. – Это бочковый. Дешёвый. Такой режут в каждой лавке от Бочек до Вагги, и сочетание в нём знает любой подмастерье через год. Секрет в нём маленький.

– А не маленький?

– А не маленький я не скажу. – Он посмотрел на меня прямо. – Не сейчас. Может, никогда. Решу сам.

– Хорошо.

– Этот скажу. Этот один.

Я ждал, что он скажет почему. Он молчал, и я подумал, что не скажет, и тогда он сказал:

– Дед говорил: вещь обязана садиться. Сто двадцать лет так говорил. – Он поднял с плиты клещи и повесил их на гвоздь, хотя они уже висели на месте, просто на другом гвозде. – Я хочу посмотреть на ту, что не сядет.

– Посмотришь.

– И ещё. – Он повернулся ко мне. – Ты сказал, чтобы я говорил тебе, прежде чем писать деду.

– Сказал.

– Говорю. Когда он загорится белым, я напишу.

Я подумал про Дреска у стола в Вагге, про то, как он встал сам, и про гири, которые он оставил на столе.

– Что напишешь?

– Что видел, – сказал Ларни. – Он поймёт.

Пластину из ведра Стас принёс к горну сам. Ларни туда, дальше горна, ходить нельзя, и он не пошёл бы, и Стас это знал. Принёс ещё свой лист с двадцатью двумя квадратами и светильник из Бочек.

Ларни сел на чурбак, на котором днём сидит Гера, взял светильник и повернул к огню, низко, так же, как вчера к лампе.

– Сколько насчитал? – спросил он Стаса.

– Двадцать два.

Ларни, мне показалось, чуть не улыбнулся.

– Четыре, – сказал он.

Стас открыл рот.

– Четыре знака, – повторил Ларни. Он положил светильник на колено и показал ногтем, не касаясь. – Этот. Этот. Этот, длинный. И этот, в три черты. Остальное рука.

– В смысле рука?

– Резчик. – Ларни провёл ногтем по краю середины, по мелким штрихам, которые Стас старательно пронумеровал с первого по двадцать второй. – Тут он повёл и дёрнулся. Тут поправил. Тут начал второй раз, первый не понравился. Тут подчищал заусенец. Это лавочная работа, на похмелье. Он резал его, может, в сотый раз и не смотрел.

Стас посмотрел на свой лист. На двадцать два квадрата, по клеточке, с номерами.

– Я вырезал похмелье, – сказал он медленно.

– Ты вырезал похмелье, – согласился Ларни. – И машина твоя вырезала его точно. Поэтому и течёт.

Гера у горна засмеялся первым, громко, как он умеет. За ним Саныч. Стас сначала покраснел, потом засмеялся тоже, и смеялся дольше всех, и смеялся, по-моему, от облегчения.

– А эти четыре что? – спросил я.

Ларни показал снова, по одному.

– Свет, – сказал он про первый, похожий на крючок с засечкой. – Белый, – про второй, крест-накрест. – Сколько брать, – про длинный. – И этот. Этот говорит: не греть. Всё, что взял, в свет. Ничего в жар.

– А если без него?

– Без него греется. – Ларни пожал плечами. – У вас он есть. Вы его вырезали. Но он у вас мелкий.

– Мелкий?

Ларни взял из ведра Стасову пластину, мокрую, с синими пятнами у знаков. Повертел. Поднёс к огню.

– Черта у вас глубокая, – сказал он. – Одна по всей длине, такой никто не режет. А знак мелкий. Знак должен быть в полчерты. У васон в четверть. Черта его ест.

– В полчерты чего? – спросил Стас. – Ширины? Глубины?

– И того, и того. – Ларни подумал. – Рукой так не выходит. Рукой знак всегда мельче черты, поэтому всё и садится, и перечерчивают. Учат, что в полчерты. А делают как выйдет.

Стас смотрел на пластину.

– У меня он тоньше, потому что я его тоньше сделал, – сказал он. – Он мелкий, я думал, так аккуратнее.

– Аккуратнее, – согласился Ларни. – Только ему не надо аккуратнее. Ему надо в полчерты.

Стас перевёл глаза с листа на Ларни.

– А если бы тут был не свет? – спросил он. – Если тепло. Или чтобы держало. Там какие знаки?

Ларни поднял на него глаза и ничего не ответил. Смотрел он спокойно, без обиды, и молчал так долго, что Стас покраснел второй раз за вечер.

– Понял, – сказал Стас. – Этот один.

– Этот один, – сказал Ларни.

Он положил пластину обратно в ведро, встал с чурбака и сказал, что пойдёт спать. У двери конторки обернулся.

– Когда загорится, позовите.

Резал Стас ночью.

Это была его привычка ещё с Земли: если что-то не выходит днём, он сидит до утра, и утром приходит со словом короче и с тем, что вышло. Я сидел у щитка. Спать я всё равно не мог.

Файл он перерисовал заново. Из двадцати двух закорючек оставил четыре. Каждую переснял с лупой ещё раз, со светильника из Бочек, но теперь рисовал то, что под царапиной хотел сказать резчик: крючок и засечку, крест, длинный штрих, три черты. Толщину выставил в полчерты. Глубину тоже.

– Проверь, – сказал он мне в час ночи и развернул экран.

Я посмотрел. В середине, в сходе кругов, стояли четыре знака. Чистых, крупных, спокойных. Рядом с чертой они больше не выглядели гравировкой на часах. Они выглядели так, будто их туда поставили нарочно.

– Режь.

Резал он в три прохода, как днём. Линза была родная. Я смотрел, как головка ходит над пластиной, и считал в уме, сколько это стоит, и сбивался, и начинал заново.

Пластину он остудил, протёр и положил на стол под лампой. Мы на неё не смотрели. Мы ждали утра.

Около двух к щитку вылез Славик. В ватнике поверх белья, в очках и с тетрадью. Сказал, что не спится, и что он слышал, как гудит чиллер, и что по звуку это третий проход, и что он хочет знать, сколько часов на счётчике. Стас сказал. Славик записал.

Потом сел на ящик рядом со мной и долго молчал.

– Тём, – сказал он. – Допустим, загорится.

– Допустим.

– Белым. Не греется. Всё, как Ларни говорит. – Он постучал карандашом по тетради. – А на что ты его положишь?

Я не понял.

– Короне, – сказал Славик. – Сто штук. Они у тебя будут гореть, пока лежат на плите из-под котла. Плита из-под котла горит, пока на горе лежит её пара. Пара дальше версты не держит, ты сам это говорил. – Он поднял на меня глаза. – Их светильники где будут висеть? В лесу у королевы? Это не верста, Тём. Это девять дней.

Стас у экрана перестал щёлкать мышью.

Про это я не думал. Точнее, думал, но в другой очереди: сначала чтоб загорелся, потом остальное. А Славик в два часа ночи встал из тёплой постели и пришёл сказать мне про остальное.

– Гошин камень горит без плиты, – сказал Стас.

– Гошин камень горит от Гоши, – сказал я.

– А от чего горит у лавочника в Бочках? Там ни Гоши, ни плиты.

– От ладони, – сказал Славик. – Эльф положил ладонь, и горит. Убрал, и погас. Тём, это ты мне рассказывал, я это записал в тот же вечер.

Мы помолчали. Под балками крутился вал, в стене стучала машина.

– Лёха сказал: горящих без мага и без подновки, – сказал я. – Он не сказал: без плиты.

– Он не сказал, – согласился Славик. – Потому что он не знает, что у нас плита. И корона не знает. Корона видела камень у дракона, и камень у дракона горит сам. Они хотят сто таких, которые горят сами. – Он закрыл тетрадь. – А у нас сто таких, которые горят, если к каждому прислать по котлу.

Стас засмеялся, коротко и зло.

– Короче, мы сделали лампочку, – сказал он. – А розетки у них нет.

– Сделали ещё не сделали, – сказал Славик. – Утром посмотрим.

Он ушёл спать. Я остался у щитка до утра и считал, сколько стоит одна плита, и выходило, что две линзы на сто светильников с плитами не хватит даже на половину, если к каждому светильнику резать ещё и пару. И что везти эту пару в эльфийский лес не на чем и незачем, потому что за верстой она не держит.

Выходило много всего. Ничего хорошего не выходило.

Утром из-под котла доставали вторую плиту.

Доставал опять Рустам, тем же крюком, из того же лючка. Славик стоял у щитка с часами. Машина сбила такт на полудар, как вчера. Гера у пресса открыл рот, посмотрел на Славика и закрыл.

Плиту положили на кирпичи у горна. Ларни отошёл к стене и стоял там с молотом, не глядя.

Стас положил пластину на край плиты и убрал руки.

В этот раз ждать не пришлось.

Свет поднялся сразу, из середины, из четырёх знаков, и за один вдох дошёл до краёв пластины. Белый, без единого пятна. Он стоял на месте и не мерцал, и не ходил волной, и не проседал. Черта под ним была тёмная и чистая, и знаки в середине горели чуть ярче остального.

Рустам положил рядом, на тот же край плиты, чистый обрезок той же стали, без черты. Подождал. Потом потрогал оба, сначала обрезок, потом пластину, тыльной стороной пальцев.

– Одинаковые, – сказал он. – Греет плита. Сама она не греется.

Я потрогал тоже. Обрезок и пластина были тёплые одинаково, как раз на столько, на сколько грел край плиты, и ни на волос больше.

Гоша на насесте за стеной завозился. Со своего места я его видел в щель ворот: он поднял голову и смотрел куда-то сквозь стену, в цех. Посмотрел, опустил голову и лёг обратно.

Никто ничего не говорил. Славик у щитка забыл посмотреть на часы. Потом вспомнил про тетрадь, открыл её на той странице, где наверху стояло слово светильники, и под строкой про знаки написал новую. Я видел её через его плечо. Знаки – четыре. Подумал и дописал в скобках: один светильник. Саныч стоял с половником в руке и про половник забыл. Гера положил вилку на пол.

Стас смотрел на пластину и молчал. Потом сел на кирпичи рядом, прямо на пол, и продолжал смотреть.

Ларни отошёл от стены и подошёл к горну. Дальше горна он не пошёл, и пластину было видно ему отсюда. Смотрел он на неё долго. Лицо у него не менялось.

– Греется? – спросил он меня.

– Не больше плиты.

Он кивнул. Посмотрел на свет ещё. Потом повесил молот на гвоздь и вытер руки о фартук.

– Теперь напишу деду, – сказал Ларни.

_________

Каждый подписчик продвигает получение расширенного КС на литресе! А еще вы будете знать, когда выйдет глава/книга (я надеюсь у них система эта работает)