Том 1 Грохот разломной бури
Слова ударили не мягко. В них не было заботы, не было попытки утешить. Только грубая, тугая правда, от которой хотелось или заорать, или согнуться пополам. Но именно эта грубость не дала вине захлопнуться в петлю. Каэрон ощутил, как она разворачивается: да, он жив. Да, кто-то умер. И если он сейчас уйдёт в это «почему я», если сползёт по стене вниз в собственную жалость, то их смерть действительно окажется вписанной только в чужие отчёты — и в таблицу Варр'Кесса, и в доску Крайнхолда.
— Ты думаешь, мне легче? — неожиданно тихо добавил Драрк. — Каждый мешок, что поднимают с этих склонов, — часть моего камня. Моих людей. Моего решения стоять здесь, а не уйти в глубину. Но если я начну смотреть вниз и спрашивать «почему не я», — крепость останется без того, кто читает эту чёртову карту. А камень такого не любит. Он не терпит пустоты там, где должен быть опорный блок.
Он снова коротко бухнул кулаком Каэрону в плечо.
— Ты хочешь, чтобы их смерть была просто мусором внизу? Тогда стой и жалей себя дальше.
Угол рта дёрнулся, не дотягивая до улыбки.
— А хочешь, чтобы то, что вчера сделала Невия, обернулось ей же в горло, — подними глаза от этих мешков и смотри вперёд. На перевалы. На леса. На те разломы, которые мы ещё можем застать раньше, чем они доберутся сюда вторым клином.
Каэрон глубоко вдохнул. Ветер обжёг лёгкие, словно горный воздух тоже участвовал в разговоре. Внизу мешки продолжали подниматься один за другим. Каждый — чья-то жизнь. Чья-то история. Чья-то последняя попытка удержать камень.
— Я пойду, — глухо сказал он, не отводя взгляд от горизонта. — В эту вылазку. На перевалы. К их разломам.
— Я знаю, — отозвался Драрк. — Поэтому и ударил.
Они стояли рядом, смотря не вниз, а туда, где за цепью гор, по словам разведчиков, по ночам уже светились новые шрамы в небе над Эльмарскими лесами. Крайнхолд выстоял, но это было только первое число в счёте. Настоящая цена этой войны ещё даже не предъявлена миру. И тем, кто остался дышать после первого удара по камню, предстояло самим пойти навстречу следующему, не дожидаясь, пока он придёт к ним по уже знакомым трещинам.
Гномьи бронники встретили Каэрона без лишних слов — как ещё одну деталь, которую надо подогнать под систему крепости. В мастерской пахло горячим железом, кожей и потом, воздух дрожал от тепла ещё не остывших пластин. Его загнали на деревянный помост, заставили поднять руки, повернуться боком, наклониться, пока двое коренастых гномов с холодным профессионализмом мерили его взглядом и руками. Через какое-то время один из них вынес нагрудник — на первый взгляд тяжёлый, но, когда его опустили Каэрону на плечи, он удивился: вес распределялся так, будто часть его забрали у мышц и передали камню. Пластины сидели плотно, не давили на шрам, рёбра сходились так, чтобы не мешать дыханию. Это было не деревенское кожаное тряпьё с железом сверху, а настоящая защита, к которой прикасались заботливые, упрямые руки тех, кто знает цену каждому удару.
Для Саррена бронники нашли иное решение. Его движения в бою отличались от гномьих — больше гибкости, странные развороты корпуса, удары под углом, к которому обычные доспехи не были готовы. Они долго крутили его оружие в руках, хмыкали, спорили, в каких местах металл должен быть усилен, а где наоборот освобождён. В итоге на его предплечья легли усиленные наручи с встроенными креплениями, позволяющими фиксировать лезвия в разных положениях. Плечевые ремни настроили так, чтобы не сковывать плечи при резких разворотах, а на поясе добавили два крепления под непонятные тандемисские инструменты, о назначении которых гномы предпочли не спрашивать, только убедились, что они не будут цепляться за выступы.
Драрк проверял всё лично. Ни одному ремню не позволили остаться просто «тугим» — каждый должен был быть точным. Он дернул за нагрудник Каэрона, проверяя, не болтается ли, щёлкнул по пряжкам, подтянул ремни так, что тот едва не выругался от внезапного сдавливания. Заставил его дважды снять и снова надеть доспех, вслух проговаривая порядок: «Сначала нижние ремни, потом плечи, потом фиксирующие. Если перепутаешь в темноте — будешь бегать, звеня, как плохой колокол». Каэрон повторял, ощущая, как движения постепенно запоминаются в мышцах, превращаясь не в «одевание», а в ритуал перед боем.
Снаряжение дополнили водой и едой — не мягким деревенским хлебом, а плотными, тёмными брусками концентрированных пайков, которые можно было есть на ходу, не разжёвывая слишком долго. Воды дали в кожаных бурдюках, обмотанных верёвками так, чтобы их можно было закрепить в нескольких местах. Особое место в сумках заняли гномьи гранаты — тяжёлые цилиндры с железными полосами и вязкой смолой внутри. Инженер, выдававший их, пару раз заставил Каэрона повторить движение: выдернуть чеку, бросить под ноги твари или в узел её световых нитей, отскочить за укрытие. «Не думай, что это магия, — проворчал он. — Это просто злой огонь, который любит чужой свет чуть сильнее обычного».
Когда остальные разошлись — кто проверять стены, кто продолжать латать своды, — в казарме на миг стало непривычно тихо. Каэрон сидел на своей койке, перебирая ремни и оружие, проверяя, всё ли лежит так, чтобы рука находила нужное вслепую. Тишину нарушил тяжёлый шаг. Драрк вошёл без стука, как будто казарма тоже была частью его личного камня, и остановился напротив, опираясь кулаками о стойку соседней койки.
— Не люблю уходить из крепости, — сказал он после короткой паузы. Голос был хриплым, но без обычной грубой бравады. — Здесь я знаю каждый шов. Каждую трещину. Каждый звук под ногами. Там, наверху, камень чужой. Там его шили не мы.
Он вздохнул, и этот вздох больше походил на скрип старой балки.
— Но ещё меньше я люблю стоять и ждать удара, глядя в одну и ту же стену. Камень терпеть не может тех, кто только смотрит, как его режут.
Каэрон поднял взгляд, встретившись с ним глазами.
— Я тоже не хочу снова смотреть, как место, где я живу, превращается в Лейнхолд, — тихо сказал он. — Тогда я ничего не мог сделать. Только бежать. Если сейчас останусь и буду просто ждать, пока свет сам сюда вернётся… это будет то же самое, только в камне.
Между ними что-то щёлкнуло — не звук, а почти ощутимый, короткий сдвиг. Как если бы две разные породы всё же нашли общий шов, по которому можно держать вес. Драрк усмехнулся уголком рта, кивнул, словно подтверждая для себя, что выбрал не зря.
— Значит, идём, Лейнхолд, — буркнул он. — Посмотрим, что там за разломы над Эльмаром, и дадим камню возможность увидеть, кто именно по нему стучит. А там уж решим, кто кого будет считать «дефектом».
В наблюдающих линзах Варр'Кесса Крайнхолд давно уже не был просто точкой на карте. Узел, который в его расчётах значился как «аномальный», светился приглушённо, но упрямо, словно камень там отказывался подчиняться идеальной геометрии разломов. После ночного штурма картинка изменилась: активность на внешних рубежах крепости ослабла, линии света, которые он посылал к склонам, наталкивались на глушащие рёбра и рассеивались, как волна, ударившая в слишком плотный берег.
Он уменьшил масштаб, отодвигая фокус от самих стен. Интерес представляло другое. На периметре плотного узла появилась маленькая группа сигнатур, покидающих укреплённую зону. Нити, считывающие тепловой след и магические колебания, отразили её как сгусток движущихся точек: несколько тяжёлых, плотных структур — гномы, один иной резонанс — тандемисец, и рядом с ними — знакомый, уже однажды отмеченный отпечаток.
Человек, выживший под разломом.
Варр'Кесс вызвал его сигнатуру отдельно. Тот же самый дефектный рисунок: остаточный свет Невии, не доведённый до конца, не дописанный до нуля. Набор частот, который должен был либо погаснуть, либо перейти в чистую форму его света, но вместо этого закрепился на границе между состояниями. Трещина в формуле. Ошибка. И эта ошибка покидала аномальный узел, уходя в сторону, где горная полоса съезжала в леса Эльмара.
Он перевёл линзы дальше, к линии соприкосновения гор и леса. Там свет его разломов был слабее, но всё равно присутствовал: тонкие, разведочные нити, тянущиеся над кронами, проверяющие, как местная магия реагирует на их присутствие. В этой зоне уже были искажения. Не его. И не Тандемиса. Лесная Евхария Эльмара деформировалась по-своему: древние тропы силы, сплетения старых рощ, участки, где магия врастала в корни, а не в камень. Там, где его линзы проходили над ними, возникали слабые, неучтённые колебания, словно сам лес пытался ответить миру, но ещё не нашёл языка.
Совпадение координат было слишком точным, чтобы он мог его проигнорировать. Дефектный смертный, несущий в себе недописанный свет. Гномьи укрепления, которые не только держали удары, но и меняли исходную конструкцию гор. Нестабильные лесные зоны, где магия Реалиса уже шла по грани, не принадлежавшей ни одному из привычных порядков. Всё это сходилось в одном направлении — туда, куда сейчас шла маленькая группа из Крайнхолда.
Варр'Кесс любил ясность. Миры, которые либо принимали свет Невии, либо гибли под ним целиком, были удобны в работе. Крайнхолд удобным не был. Наличие дефекта в жителе, способном выжить под разломом, и готовность мира сохранять его, вместо того чтобы стереть, превращали ситуацию в эксперимент, который терял смысл, если его наблюдать издалека.
Он провёл несколько быстрых корректировок. Линии подпитки к разломам вокруг Крайнхолда он уменьшил — не до нуля, но до фона, достаточного для поддержания общей угрозы, не более. Зато усилил подачу в ближайшие к Эльмару узлы. Те разломы, что уже дышали в долинах, получили больше света, их спектр стал активнее, глубинные каналы — шире.
Новые формы, созданные для работы на сложном рельефе, получили приоритет другой траектории. Не вверх, к крепости, где их уже ждали камень и огонь, а в сторону, куда двигалась маленькая группа. Через лесные долины, по старым ущельям, вдоль линий, где Евхария Эльмара уже колебалась. Он слегка сместил точки выхода, чтобы твари стекались не к самому Крайнхолду, а впереди отряда, пересекая их путь, заполняя собой пространство, в которое те ещё только собирались войти.
В его представлении это была всего лишь смена параметров теста. Вместо того чтобы снова давить по одному и тому же узлу, он расширял область исследования: добавлял в формулу новые факторы — дефектного смертного, горный камень, лесную нестабильность. Важно было не уничтожить их здесь и сейчас, а посмотреть, как они поведут себя в среде, которую он уже начал подправлять.
Для тех же, кто шёл из крепости, это решение означало другое. Дорога, в которую они смотрели, как в шанс ударить по корням вторжения, уже переставала быть «естественной». Перевалы, лесные склоны, долины — всё это постепенно превращалось в полосу, где мир вокруг был скорректирован рукой Невии: чуть более тонкие трещины там, немного усиленный свет — тут, одна лишняя тварь в овраге, один изменённый узел магии в старой роще.
Варр'Кесс отмечал это как новый узор в общей схеме. Никаких эмоций, никакой ненависти, только холодный интерес. Крайнхолд выдержал первый удар. Теперь его было интересно посмотреть, как долго продержится то, что вышло из него, когда сам мир под их ногами начнёт подстраиваться под чужой расчёт.
Глава 12. Выход по трещинам
Рассвет у Крайнхолда редко бывал настоящим — скорее просто тот час, когда серый мрак становился чуть светлее другого серого. Сегодня он выглядел именно так: свет не рвался в горные щели, а лениво растекался по ним, подсвечивая острые кромки, свежие сколы, засохшую гарь на внешних зубцах. Крепость дышала тяжело, но ровно, как воин, который всю ночь провёл в доспехах и теперь даже не думает их снимать.
Выход для тех, кто не должен быть замечен снаружи, прятался в боковом тоннеле. Там, где обычный взгляд увидел бы только скальный обрыв, гномы вырезали в породе ворота, подогнав их так, что каждый скол, каждая впадина совпадала с рисунком естественной трещины. С внутренней стороны ворота смотрелись грубо — толстые, тяжёлые створки, утыканные штырями, цепями, замками. Снаружи — просто ещё один кусок горы.
Дежурные у поста не поднимали шума. Пара гномов в брони с потемневшими от копоти наплечниками, копья, прислонённые к стене, ещё не остывший факел в нише. Один из них коротко окинул взглядом троицу — Драрка, Саррена и Каэрона, — задержавшись на каждом чуть дольше, чем требовала обычная проверка. В руке у него мелькнул знак-гайка, которым отмечали тех, кто выходил «не просто в патруль».
— Видим, — только и сказал он, убирая клеймо обратно за пояс.
Кивок, которым он проводил их, был коротким, но в этом движении было больше, чем в любой напускной торжественности. Признание: эти трое идут туда, куда другим пока нельзя. И если вернутся — камень будет слушать их особенно внимательно.
Ворота открывались медленно, с глухим, внутренним рыком шестерён, но без лишнего звона. Щель сначала была такой узкой, что через неё мог проскользнуть только холодный воздух. Потом она стала шире, и наружу вполз свет — бледный, тусклый, как будто и он не был уверен, что хочет заходить внутрь. Наконец створки разошлись настолько, чтобы пропустить человека и гнома с снаряжением.
Снаружи их встретил чистый, жёсткий камень. Не полированная плита, не вылизанный до ровности гномий коридор, а грубый склон, усыпанный обломками, царапинами, естественными рубцами породы. Под ногами хрустнула мелкая крошка, сухая, как кость. Камень здесь был крепким, сухим, не стонал от давления, не вибрировал под ударом чужого света. И именно поэтому Каэрон отметил его так остро — как последнюю уверенную опору перед тем, как шагнуть в мир, где скалы уже учатся подчиняться Невии.
Он поймал себя на том, что мысленно прощается. Не с людьми — с этим ощущением. С тем, как шаг опускается на камень, и тот принимает его без дрожи, без скрытого свиста пустоты. С тем, как звук под подошвой остаётся глухим, спокойным, а не натянутым, как струна. Каждый шаг от ворот был как отрыв от единственной стены, которая пока доказала, что может выдержать свет.
Саррен вышел первым. Его движения были по-прежнему экономными, но теперь в них чувствовалось чуть больше осторожности, чем внутри крепости. Здесь он не мог положить ладонь на стену Крайнхолда и сразу услышать его ответ — только сырой, неприручённый склон, ветер и далёкий, едва заметный гул, который он всё равно ловил под кожей.
Каэрон — следом, прислушиваясь к тому, как отзывается под ним земля. За время в Крайнхолде он привык к тому, что каждый камень говорит с ним по-своему. Сейчас под ступнями был новый голос: не знакомый гномий свод, не залеченный шрам, а грубый, ещё не сшитый рельеф, в котором трещины ждали, кто первый захочет ими воспользоваться — люди, Невия или сама гора.
Драрк вышел последним. На секунду задержался в проёме, как будто проверяя плечом, насколько плотно створка ложится в каменный паз. Потом повернулся лицом к склону. Лишь однажды он позволил себе оглянуться. Взгляд — короткий, точный — по линии ворот, по тем местам, где крепость держала первый удар, по верхним зубцам, откуда вчера летели глыбы и огонь.
Шёпот, который сорвался с его губ, был не для людей. Грубый гномий язык, в котором слова больше походили на шорох камня по камню, на дробный стук клиньев по своду. Он сказал это тихо, почти не разжимая зубов, как если бы разговаривал не с небом, а с породой: обещание вернуться, если камень удержится; предупреждение, что они уходят не навсегда; признание, что оставлять крепость под чужим светом — всё равно что оставлять друга под ударом.
Потом Драрк развернулся окончательно и больше назад не смотрел.
Ворота за их спинами начали закрываться. Звук шестерён и цепей, этот внутренний глухой рык, постепенно схлопывался, превращаясь в одно короткое «щёлк», когда камень снова стал камнем. Снаружи теперь нельзя было сказать, что здесь когда-то открывался проход. Только те, кто стоял внутри, знали: за этим скальным обрывом по-прежнему бьётся сердце Крайнхолда.
Впереди их ждала не чёткая линия на карте, а набор контуров и слухов. Дальние перевалы, где, по словам разведчиков, по ночам над Эльмарскими лесами светились чужие шрамы. Старые тропы, которые могли оказаться уже не «старыми», а подправленными рукой Невии. Места, где Евхария леса стала нестабильной, а земля под корнями деревьев дышала не так, как должна.
— Маршрут знаем наполовину, — буркнул Драрк, поправляя ремни и бросая взгляд вдоль узкой каменной тропы, уходящей вверх и вправо. — Остальное будем выбивать ногами и головой.
— И ушами, — сухо добавил Саррен. — Мир уже не тот, который вам рисовали на старых картах. Там, впереди, трещины идут не только по камню.
Каэрон шагнул следом за ними, чувствуя, как за спиной закрывается не просто тоннель, а единственное место, где он хоть раз видел, как что-то выдерживает удар Невии. Камень под ногами был всё ещё крепок, но каждый новый шаг казался движением по тонкой линии, где трещины уже есть, просто пока не дошли до поверхности.
Первый перевал поначалу кажется почти нормальным — таким, какими их описывали гномы в казармах: узкая каменная седловина между двумя зубцами, осыпи по краям, отработанные тропы, которые веками протаптывали караваны и боевые отряды. Тропа ведёт вверх знакомой зигзагообразной линией, под ногами попеременно попадаются крепкие глыбы и натоптанные площадки, где камень давно привык выдерживать вес сапог. Драрк идёт уверенно, иногда только бросает через плечо короткие замечания: где не наступать, где держаться ближе к внутреннему краю.
Перелом начинается внезапно. Тропа делает очередной поворот, и привычный рисунок склона просто кончается. Вместо ожидаемого гребня перед ними зияет разрыв — гигантский шов, разорвавший перевал пополам. Скала не просто осыпалась: её как будто подцепили снизу чем-то невидимым и прижали вверх, пока внутри не что-то хрустнуло, не выдержало и не треснуло по линии, словно заранее прочерченной. Один край седловины ушёл ниже, образовав обрыв с рваными кромками, другой торчит над ним, как обломанный клык.
Драрк замирает на краю, ругательство рвётся у него из груди низким, тяжёлым звуком. Он опускается на одно колено, ладонями упираясь в камень, как лекарь, который проверяет сломанную кость. Пальцы медленно скользят по поверхности, находят трещину, другую, третью. Он проводит по ним, будто читает шрам.
— Это не просто осыпь, — хрипло произносит он. — Его толкнули снизу. Не здесь, — он стучит по краю, — глубже. Гнали удар по жиле, пока не щёлкнуло там, где им надо.
Саррен подходит ближе, оставляя Каэрона на полшага позади. Прикладывает ладонь к скале чуть в стороне от обрыва, прикрывает глаза. На мгновение кажется, что он слушает только ветер, но лицо его меняется — в уголках рта появляется жёсткая складка.
— Вибрация здесь до сих пор не ровная, — говорит он. — Волна ушла, но остатки ходят по склонам, как судороги. Слышишь? — он не ждёт ответа, сжимает пальцы на камне. — Там, в глубине, ещё гудит. Как старый удар, который кость запомнила.
Каэрон делает шаг ближе к краю и смотрит вниз. Под ними — не гладкий склон, а разодранная пасть: огромные глыбы, застрявшие одна на другой, провалы, в которых снег смешался со стеклянными лоскутами породы. Местами в трещинах поблёскивает тусклый, едва заметный отблеск — то ли лёд, то ли след от когда-то прошедшего по этому месту света. Если попытаться идти прямо, как раньше, — можно просто исчезнуть в одном из этих провалов, даже не успев крикнуть.
— Прямо не пройти, — бросает Драрк, поднимаясь. — Камень здесь больше не держит дорогу. Идём ниже. Ищем обход.
Обходная тропа оказывается не тропой вовсе, а намёком на неё. Приходится спускаться в сторону, по узким, неприятным полочкам, где под сапогом едва помещается половина стопы. Выступы, за которые они цепляются руками, не были задуманы как опора для людей — это просто остатки того, что не успело рухнуть. Каждый хват — как договор с камнем, который не обещает, что выдержит.
Саррен идёт первым, выбирая путь по тому, как откликается порода. Там, где под пальцами звучит пустой, стеклянный оттенок, он обходит место, заставляет остальных тянуться дальше, искать другую кромку. Там, где звук глухой, но не уставший, — там можно хоть секунду задержаться, переставить ноги.
Каэрон следует за ними, и все уроки Драрка оживают сразу. Он чувствует, как под ногой меняется опора: один камень отвечает низко и крепко, другой звенит тонко, обещая обвал при лишнем шаге. Иногда крошка уходит из-под сапога, и сердце подскакивает к горлу, но пальцы уже знают, как вцепиться в ближайший шов, а тело — как перенести вес туда, где камень ещё не решил избавиться от него.
Каждая новая трещина под ногами звучит для него как предупреждение. Здесь Невия уже работала. Здесь её свет нашёл себе путь по жилам породы, здесь Варр'Кесс чертил свои линии, заставляя склон ломаться не там, где хотела гора, а там, где хотел он. И в том, как эти трещины тянутся дальше, ниже, вверх по склону, есть чёткий смысл: начатое не брошено. Если цепь ударов не продолжили, то только потому, что Невия пока занята чем-то ещё. Но этот шов лежит в её памяти — так же, как в камне.
— Смотри под ноги, Лейнхолд, — бросает Драрк, когда Каэрон слишком долго задерживает взгляд на разорванном перевале позади. — Тот шов уже не исправишь. А вот в этот, — он стучит сапогом по следующему выступу, — ты сейчас либо впишешься, либо полетишь.
Каэрон отрывает взгляд от пропасти и снова сосредотачивается на каждом шаге. Он слышит, как в глубине хребта ещё ходят слабые, отставшие волны, как старый гул после битвы. Каждая из них напоминает: Невия уже попробовала этот рельеф на вкус. И если они не дойдут до тех мест, откуда шли удары, гора сама однажды проснётся от того, что свет вернётся добивать начатое.
Расщелина нашла их, как это обычно бывает в горах, не там, где её ждали. Узкий, на первый взгляд удобный обходной проход сперва казался удачей: стены сходились почти вплотную, сверху полосой висело бледное небо, под ногами было меньше осыпей, чем на открытом склоне. Шли гуськом, Драрк — первым, на полшага за ним Саррен, замыкая — Каэрон, время от времени оборачиваясь, словно сам склон мог решить закрыться за их спинами. Чем глубже они заходили, тем больше свет снаружи превращался в тусклую, вымученную полоску, а воздух — в густую, каменную пыль с примесью сырости.
Первые твари он не увидел — он их услышал. Едва уловимый, но отчётливый шорох, не похожий ни на осыпающуюся крошку, ни на капли воды. Будто кто-то очень осторожно проводил по камню десятком маленьких ножей. Саррен поднял руку, останавливая всех, и прижал факел выше, к одной из стен. Луч огня скользнул по грубой поверхности, по тёмным трещинам — и задел то, что сперва принялось за комок кристаллов.
Комок шевельнулся.
На стене сидело нечто, похожее на паука, если паук когда-то был вылеплен из света и металла одновременно. Тело — сегментированное, каждый сегмент переливался тусклым, молочным сиянием, внутри которого пробегали тонкие ниточки света. Лап было больше восьми, и каждая заканчивалась лезвием — не когтем, а именно тонким, выгнутым ножом. Щупальца-лапы упирались в скалу, и от каждого касания шёл тихий скрежет, будто по камню водили заточенными стальными зубцами.
Стоило лучу факела задеть тварь, как она резко дёрнулась, разжавшись, и бросилась в их сторону, почти не отталкиваясь — словно скользя по самой поверхности стены.
— Сверху! — рявкнул Драрк.
Он дёрнул Каэрона за ворот, и тот пригнулся, чувствуя, как над головой пронёсся порыв холодного воздуха и по камню скрежетнули лезвийные лапы. Тварь, не найдя цели, врезалась в противоположную стену, зацепилась и залипла там, дрожа. И тут стало видно самое неприятное: она была не одна. На потолке и по обеим стенам, почти незаметные в полумраке, сидели десятки таких же, сжавшись в тугие светящиеся узлы. Они замирали, пока света было мало, но каждый раз, когда луч попадал на них, чуть разжимались, будто готовые броситься.
— Туши, — коротко сказал Саррен.
Факел погас так быстро, будто и сам был рад исчезнуть отсюда. Темнота накрыла расселину плотным, тяжёлым слоем. Оставались только узкие полосы света внизу и далеко позади, да редкое, внутреннее сияние в сегментах тварей, которое едва пробивалось сквозь их полупрозрачные тела. Мир сузился до запаха сырого камня, пота, смолы на одежде и шороха.
— Двигаемся по шагам, — шёпотом бросил Саррен. — Помните последние три — повторяем их вслепую. Не торопимся. Дышим тихо.
Каэрон попытался восстановить в голове рисунок пола: камень, потом уступ, потом чуть влево, там был более глухой звук под ступнёй. Теперь ему пришлось полагаться только на это. Ладонь легла на стену — шероховатую, холодную, местами влажную. Под пальцами — редкие микровибрации, но ничего похожего на разлом. Зато сверху и сбоку начинал множиться шорох: десятки крошечных лезвий, касающихся камня и отрывающихся от него.