Проклятые

Антон всегда воспринимал жизнь и здоровье как должное. Но нет ничего постоянного в мире, полном предательства и страданий. Антон слушал, как ветер бьётся в стены, и пытался уловить в неясном гуле голоса прошлого. Никогда он не думал, что будет томиться в одиночестве. Он лёг на беспорядочно сваленное тряпьё, дышал глубоко, успокаивая мысли, которые вихрем проносились в сознании.

Затем встал и нервно ходил от стены к стене, будто заключённый в каземате. Величиною юрта была в квадратную сажень. В центре устроен очаг, где догорело полено. Он считал шаги, как когда-то давно. Прислушивался к шорохам снаружи. Откуда-то доносился отдалённый детский смех. Антон жаждал, чтобы кто-то нарушил страшное безмолвие. Но кроме собственных размышлений не различал ничего.

Антон ждал, что кто-нибудь из односельчан придёт и поможет ему. Он заплатит, даже отдаст все деньги и землю, лишь бы спастись. Но часы сливались в дни. Никто так и не появился. Только на рассвете он находил корзинку с едой и водой на подоконнике. Однажды, когда провизии не оказалось, он понял, что замурован без шанса на спасение.

В первые дни Антон бился о дверь в бессильной ярости. Кричал и разбил кулаки в кровь. Его глаза блестели безумным пламенем.

Сквозь окошечко проникал тусклый свет. Угасающие лучи усиливали отчаяние. За границами тесной юрты осталась его прежняя, наполненная простыми удовольствиями жизнь, которую он не берёг.

Скорчившись на постели, наспех собранной из одеял, прокажённый сжимал единственную ценность, которую ему оставили — серебряный крестик. Изгнавшие Антона боялись дотрагиваться до него, поэтому никто не осмелился отобрать святыню.

Он развязывал и завязывал истрепавшийся шнурок. Шептал тихую молитву. Она смешивалась с порывами баргузина, настолько сильными, что казалось, юрта перевернётся. Антон даже подумал: «Как хорошо, если бы шторм опрокинул темницу». Но прошла беспокойная ночь, и ветер утих. Стены оставались крепкими и нерушимыми. Антон навалился на дверь, но ноги подкашивались, а руки не слушались — он слишком ослаб.

Уже несколько дней Митька не приносил провианта. Совесть его уснула. Антон растягивал еду, как мог, но от последнего куска хлеба остались крошки, которые он жадно отправил в рот, сделал глоток и упрекнул себя. Нужно беречь хотя бы воду.

Время растворилось в размышлениях и боли. Завязывая узелки на шнуровке, он отсчитывал дни. Их прошло пятнадцать.

Антон сидел, обняв колени, и старался не шевелиться: любое движение отдавалось покалыванием под коростами. В сумраке юрты он разглядывал пальцы с утолщёнными суставами. Ещё не скоро он сможет держать кружку.

Холод пробивался в щели, но Антон не ощущал его, как прежде. Мурашки не пробегали по телу. Новые поражённые участки онемели и покраснели. Он зароптал. И вдруг подумал, что его могут услышать.

— Эй, кто-нибудь! — хотел крикнуть он, но из горла вырвался хриплый стон. Антон давно не разговаривал. Его лишили не только прав, но и голоса.

Он облизнул пересохшие губы. Собрал силы и закричал вновь, зная, что его никто не услышит. Но и бездействовать не мог. Отчаяние и надежда не позволяли сдаться. Что-то мелькнуло в маленьком оконце. Антон неуверенно поднялся, подошёл ближе и выглянул. На мгновение его ослепил яркий солнечный свет. За стенами юрты продолжалась буйная жизнь со всеми красками, запахами и звуками. Только ему, проклятому Антону Сибирякову, в этом мире не нашлось места.

И он завопил, срывая связки и выпуская всю печаль, которая терзала изнутри. Отчаянный крик подхватил верховик и унёс далеко к безразличному небу. Как он жаждал стать орлом или вороном, чтобы выпорхнуть из тесной, пропахшей дымом и испражнениями юрты. Он чувствовал себя зверем, пойманным в капкан.

Дров почти не осталось. Он разжигал костёр только ближе к закату, когда становилось совсем холодно. Привычка вела его, а не желание. Теперь Антон любил созерцать пламя, хоть оно и будило в нём болезненные воспоминания о гибели Аяны. Но огонь дарил тепло и веру, что когда-нибудь заточение закончится. Сделалось неважно, каким путём. Предстояло томительное ожидание исхода.

Ночь выдалась промозглой и звёздной. Антону не спалось. Иногда он вставал и приближался к окошку. Часто думал об Аяне. Неправильную дорогу он выбрал. Вместо счастья остались горестные часы изгнания. Не будет больше ласковых прикосновений. Не будет полных нежности вечеров. Он помнил её тело. Помнил, как капельки пота рисовали причудливые узоры, серебрившиеся в лунном свете. Эти приятные воспоминания согревали лучше костра.

Но когда он любовался оранжевыми язычками, лизавшими поленья, в разуме невольно всплывали крики Аяны. Антон загубил не только свою жизнь, но и жизнь прекрасной девушки, которая была готова пойти за ним. Ведь Аяна боготворила его. Любовь может погубить. Но исцеляет ли она?

Антон обхватил голову руками, раскачиваясь в тщетной попытке успокоиться. Сам того не заметив, уснул.

Короткий сон не принёс облегчения. Кожу покалывало. Антон отдыхал, прислонившись спиной к прохладной стене. Он вдруг перестал существовать. Леденящий страх сковал мышцы.

Антону казалось, что там, на улице притаилась тень, дожидавшаяся его смерти. В полудрёме он шептал старую, как сама Вселенная, молитву, но слова осыпались, будто сухая листва.

Он проснулся от громкого шума. Кто-то настойчиво стучал в запертую навсегда дверь. Антон насторожился и прислушался. Вдруг почудилось? Бесконечно долго он ждал, что стук разобьёт тяжёлое безмолвие.

— Вы живы? — прозвучал высокий девичий голосок.

Антон встрепенулся, поняв, что обращаются к нему. Он не слышал человеческих голосов уже три недели, а то и дольше. Всё происходящее казалось ему иллюзией или кошмаром, от которого он никак не мог очнуться. Он щипал себя за предплечье, но ничего не почувствовал.

— Кто... ты... — прохрипел он. Его голос показался лёгким шелестом.

Зазвенел тихий смех. В тонком зазоре промелькнула таинственная тень.

— Я принесла еды, — сказала девушка. — Я вижу, к вам никто не приходит.